^Наверх

исцеление ильи муромца читать краткое содержание

Вас заинтересует:

былины про илью муромца и добрыни









7. Три поездки Ильи Муромца. В городе Муроме, в селе Карачарове жил крестьянин, по прозванью Иван Тимофеевич, со своей супругой, Ефросиньей Яковлевной. Прожили они вместе пятьдесят лет, а детей у них не было. Часто старики горевали, что под старость прокормить их будет некому. Горевали-горевали, Бога молили, и родился у них, наконец, долгожданный сын. А имя ему дали Илья.И вот живут они с сыном Ильей, живут, не нарадуются. Быстро растет сынок. Лето прошло, другое прошло, пора ему ходить начинать. Тут и увидели старички большое горе: сидит Илья недвижимо. Ноги у него как плети. Руками действует, а ногами никак не шевелит. Прошло и третье Лето, и четвертое, а Илье ничуть не легче. Еще пуще стали плакать старики: вот и есть сын, да никуда не годящий — обуза, а не подмога.Так и просидел Илья сиднем целых тридцать лет – себе на печаль, родителям на горе.

Обретение силы Ильей Муромцем

И вот в одно прекрасное утро собрался Иван Тимофеевич на работу. Надо ему было выкорчевать пни, чтобы пшеницу посеять. Ушли старики в лес, а Илью одного дома оставили. Он уже привычный был сидеть — дом караулить.А день выдался жаркий. Сидит Илья, потом обливается. И вдруг слышит: подходит кто-то к его оконцу. Подошли и постучали. Потянулся Илья кое-как, открыл окошко. Видит, — стоят два странника, очень старые.Посмотрел Илья на них и говорит:
— Чего вам, страннички, надобно?
— Дай-ка нам испить пива хмельного. Мы знаем, у тебя есть в подвале пиво хмельное. Принеси нам чашу в полтора ведра.Илья им в ответ:
— И рад бы принести, да не могу — у меня ноги не ходят.
— А ты, Илья, попробуй сперва, тогда и говори.
— Что вы, старцы, тридцать лет я сиднем сижу и знаю — ноги у меня не ходят.А они опять:
— Брось ты, Илья, нас обманывать! Сперва попробуй, а после и говори.Пошевелил Илья одной ногой — шевелится. Другой пошевелил — шевелится. Соскочил с лавки и побежал, как будто всегда бегал. Схватил чашу в полтора ведра, спустился в погреб свой глубокий, нацедил пива из бочонка и приносит старцам.— Нате, кушайте на доброе здоровье, страннички. Уж очень я рад, — научили вы меня ходить.А те говорят:
— Нет, Илья, выкушай сперва сам.Илья не прекословил, берет чашу в полтора ведра и выпивает на месте единым духом.— А ну-ка, добрый молодец, Илья Муромец, скажи теперь, сколь чуешь в себе силушки?
— Много, — отвечает Илья. — Хватим мне силы.Переглянулись старцы меж собой и говорят:
— Нет, верно, мало еще в тебе силы. Не хватит. Сходи-ка в погреб и принеси вторую чашу в полтора ведра.Нацедил Илья втору чашу, приносит старцам. Стал им подавать, а они, как прежде, говорят:
— Выкушай, добрый молодец, сам.Илья Муромец не прекословит, берет чашу и выпивает единым духом.
— А ну-ка, Илья Муромец, скажи, много ли ты чуешь силушки?Отвечает Илья странникам:
— Вот стоял бы здесь столб от земли до неба, а на том столбе было бы кольцо — взял бы я за то кольцо, да своротил бы всю подвселенную.Опять переглянулись меж собой странники и говорят:
— Больно много мы ему силы дали. Не мешало бы поубавить. Сходи-ка, братец, в погреб, принеси еще чашу в полтора ведра.Илья и тут не стал прекословить, побежал в погреб. Приносит чашу, а старцы говорят:
— Выпей, Илья.Илья Муромец не спорит, выпивает чашу до дна.А старцы опять его спрашивают:
— Ну-ка, Илья Муромец, скажи теперь, много ли в тебе силушки?Отвечает Илья:
— Ладно, — говорят странники, — будет с тебя и этой силы.И не стали его больше за пивом посылать, а стали говорить ему:
— Слушай, добрый молодец, Илья Муромец. Дали мы тебе ноги резвые, дали силу богатырскую. Можешь ты теперь без помехи по Руской земле погулять. Гуляй, да только помни: не обижай слабого, беззащитного, а бей вора-разбойника. Не борись с родом Микуловым: его Мать Сыра Земля любит. Не борись со Святогором-богатырем: его Мать Сыра Земля через силу носит. А теперь нужен тебе богатырский конь, потому другие кони тебя не вынесут. Придется тебе самому для себя коня выхаживать.
— Да где же мне взять такого коня, чтобы вынес меня? — говорит Илья.
— А вот мы тебя научим. Не нынче, так завтра, а не завтра – так погодя — мимо вашего дома поведет мужик на оброти жеребеночка. Жеребеночек-то будет шелудивый, плохонький. Мужик, значит, и поведет его пришибать. Вот ты этого жеребеночка из виду не выпусти. Выпроси у мужичка, поставь в стойло и корми пшеницей. И каждое утро выгоняй на росу — пусть он по росе катается. А когда минет ему три лета, — выводи его на поле и обучай скакать через рвы широкие, через тыны высокие.Слушает Илья Муромец странников, слово потерять боится.А те говорят:
— Ну, вот, что мы знали, все сказали. Прощай, да помни: не написано тебе на роду убитым быть. Помрешь ты своей смертью.Сказали – и собрались уходить. Как ни просил их Илья погодить-погостить, они ото всего отказались и пошли себе своим путем-дорогою.Остался Илья один-одинешенек, и захотелось ему в лес сходить, отца проведать.Приходит к отцу, а там все как есть после работы спят – и хозяева и помочане. Взял Илья топор и стал рубить. Как тяпнет топором, так он по самый обух в дерево и уйдет. Сила в Илье непомерная. Порубил, порубил лес Илья Муромец и повтыкал все топоры в пеньё. И ушли топоры по самые обухи. А Илья за дерево спрятался.Вот проснулись все помочане, взялись за топоры. Куда там! Сколько ни дергают, не могут из дубьев вытащить. Он, может, шуткой повтыкал, да уж сила у него была такая богатырская.Видит Илья, не клеится у них дело, вышел из-за дерева к отцу с матерю. А те и глазам своим не верят, — был сын калека, а стал богатырь. Вытащил Илья все топоры и стал отцу с матерью подсоблять. Родители глядят на сына – не нарадуются. Кончили работу, пришли домой, и стали жить-поживать.А Илья Муромец всё в окошко поглядывает, когда мужичок мимо дома ихнего жеребеночка паршивенького поведет.

Илья Муромец и богатырский конь

И вот видит: точно – идет мужичок.Выбегает Илья, спрашивает:
— Очень плох получился. Пришибить надо.Стал тут Илья просить мужичка, чтобы он жеребеночка не пришибал, а лучше ему отдал.Удивился мужик:
— Да на что тебе такой жеребеночек? Куда он годится?А Илья все свое: отдай да отдай.Подумал мужичок и отдал Илье жеребеночка. И даже не взял с него никакой платы.Привел Илья Муромец жеребенка к себе на двор, поставил в стойло и давай поить и кормить, как учили странники.В скором времени стал жеребеночек от такого ухода расти да хорошеть. А как минуло ему три лета, сделался он сильным, здоровым конем. Илья Муромец начал его выводить в поле чистое и учить скакать через рвы широкие, через тыны высокие. Да только нет для коня ни рва глубокого, ни тына высокого: все ему нипочем. Илья Муромец и сам удивляется, что за конь богатырский из жеребеночка шелудивого вырос.Стал Илья подыскивать себе колчан со стрелами, лук тугой и меч вострый. Всё разыскал по силе своей да по росту, и пошел к отцу с матерью.Поклонился и говорит:

— Дорогие мои родители, Иван Тимофеевич и Ефросинья Яковлевна, давно мне хотелось по белому свету погулять, людей посмотреть, себя показать. Благословите меня. Я поеду.
— А куда поедешь-то? — спрашивает отец.
— А в стольный Киев-град, послужить князю Владимиру Красное Солнышко.Отец с матерью заплакали и стали говорить:
— Ах ты, милый наш сын, Илья Муромец, думали мы выкормить, вырастить тебя себе на утешение. Да, видно, не удержишь сокола в тесной клетке. Делать нечего, поезжай к князю Владимиру, людей посмотри, себя покажи.Опоясался мечом Илья Муромец, оседлал коня, вывел его, сел и поехал.

Илья Муромец и Соловей-разбойник

Едет Илья Муромец путем-дорогою. Ехал, ехал, доехал до города Чернигова. Глядит — вокруг города Чернигова стоит войск тьма-тьмущая. Подступили к городу три царевича басурманских. А у каждого царевича войска по триста тысяч.Заперт город, со всех концов окружён, со всех сторон обложён. А крестьян, черниговских мужичков, голодной смертью томят. Жалко стало Илье Муромцу мужичков черниговских.Подвязал он потуже седельце свое, взял меч булатный и налетел на врагов, будто ветер с неба. Начал рубить их, да так быстро, как всё равно траву косить. Видят они — не устоять им, — и пустились в бегство. Кто куда мог — врассыпную.Огляделся Илья – пусто кругом, некого бить. Подъехал он к полотняным шатрам, что средь поля белелись, а там стоят три царевича – басурманские. Стоят ни живы, ни мертвы, сами белей полотна, — как осиновый лист трясутся.Поровнялся с ними Илья. Упали они на колени – пощады просят.И сказал им Илья Муромец:
— Вы зачем людям черниговским обиду творите? Были бы вы постарше, снял бы я ваши буйны головы. Да больно молоды вы! Оставлю я вас в живых по счастью вашей молодости. Возвращайтесь домой да скажите своим родителям: есть еще кому постоять за землю Рускую.Взял он с них клятву, что ни с войском, ни без войска на землю нашу не ступят, — и отпустил их. Они рады, что живы остались, вскочили на коней, и пустились во весь скок свои войска догонять!А мужички черниговские смотрят с крепостной стены. Смотрят и видят: стал на их сторону неведомый богатырь и разогнал войска басурманские. Открыли они ворота, подносят богатырю ключи города Чернигова на золотом блюде.«Владей, мол, нашим городом. Что полюбится, то и бериА Илья Муромец и не глядит на серебро да на золото. Ничего ему не надобно. Тогда люди черниговские стали звать Илью хоть в гости к ним заехать, пожить, погостить. Но и тут Илья Муромец не соглашается. Жалко ему понапрасну время терять – Душа у него на простор просится.Тогда мужички черниговские спрашивают:
— А куда же ты едешь, удалой богатырь?
— Еду я в стольный Киев-град, к князю Владимиру.А черниговские мужички говорят:
— Смотри, не езди прямоезжею дорогою.
— Почему нельзя ездить прямоезжею дорогою? — спрашивает их Илья Муромец.
— А потому, что засел там давно Соловей-разбойник. И бьет он не силою-оружием, а своим молодецким посвистом. Как заревет по-звериному, как зашипит по-змеиному, так все люди наземь падают.Простился Илья Муромец с черниговцами и поехал, слова не сказав, той дорогой прямоезжею. Едет путем-дорогой и высматривает, где гнездовье Соловья-разбойника?Долго ли, коротко ли – видит: стоят двенадцать дубов. Верхушки воедино срослись. Корни толстым железом скованы. Не доехал Илья три поприща, как вдруг среди тихого времени слышит свист соловьиный, рев звериный, и покрывалось всё это шипом змеиным.И от того свиста соловьиного, рева звериного, шипа змеиного спотыкнулся конь у Ильи Муромца и пал на передние колена.Говорит тут Илья Муромец своему коню:
— Что ты, конь мой ретивый, спотыкаешься? Разве не ездил по лесам дремучим? Разве не слыхал рева звериного? Не слыхал шипа змеиного? Не слыхал свиста соловьиного?Стыдно стало коню богатырскому, поднялся он на свои ноги сильные.А Илья Муромец снимает с плеч тугой лук, накладывает на тетиву стрелу каленую и пускает в Соловья-разбойника. Взвилась стрела и ударила Соловью в правый глаз, да так ударила, что вылетел Соловей-разбойник из своего гнезда и упал наземь, будто сноп овсяный.Поднял его Илья Муромец, привязал к стремени. И поехал дальше.На пути стоят палаты Соловья-разбойника. Окна в них растворены, и глядят в те окна дочери соловьиные со своими мужьями-разбойниками.Старшая дочь и говорит:
— Смотрите, сестрицы, наш батюшка едет, незнамо какого богатыря у стремени везет.Посмотрела младшая дочь и заплакала:
— То не батюшка едет, едет незнамо какой богатырь. Нашего батюшку у стремени везет.И закричали они мужьям своим:— Мужья наши милые! Берите мечи тяжелые, копья острые. Отбейте нашего батюшку, не кладите наш Род в таком позоре.Собрались зятевья, и пошли тестю на выручку. Кони у них добрые, копья острые, и хотят они Илью на копья поднять.Как только увидел Соловей-разбойник зятьев своих, так и закричал громким голосом:
— Спасибо, зятья мои, что хотите меня выручить, а только лучше не дразните понапрасну богатыря сильномогучего. Уж коли он меня одолел, так вам с ним и подавно не управиться. Лучше зовите его в горницу, кланяйтесь с покорностью, потчуйте его вином и яствами, да спросите — не возьмет ли с вас за меня выкуп.Стали зятья Илье кланяться, звать его в палаты свои островерхие. Уж он, было коня поворотил, да вдруг видит: поднимают дочки разбойничьи железную на цепях подворотню, чтобы пришибить его. Усмехнулся Илья, хлестнул коня и поехал своей дорогой, не оглядываясь.Долго ли, коротко ли – приехал Илья Муромец в Киев-град на княжеский двор. Входит он прямо в палаты белокаменные, видит — сидит за столом Владимир-князь со своей княгинею, — угощают они знатных гостей, удалых богатырей.Заметила Илью княгиня и говорит:
— Вижу я еще одного гостя.Повернулись все к Илье Муромцу, и стал князь Владимир его спрашивать:
— Как зовут тебя, добрый молодец? Откуда едешь? Куда путь держишь?Отвечает Илья Муромец:
— Зовут меня Илья, Иванов сын, а еду я из-под города Мурома, из села Карачарова в стольный Киев-град, ко Владимиру Красно Солнышко.А Владимир-князь спрашивает:
— А долго ли ехал ты и какой дорогою?Илья Муромец говорит таковы слова:
— Ехал я дорогой прямоезжею, ехал не долго, не коротко — заутреню слушал в селе Карачарове, а обедню у вас, в граде Киеве.Как услыхали это богатыри, говорят князю Владимиру:
— Не верь, ты князь этому детине, уж больно он завирается! Разве можно ехать дорогой прямоезжею? Ведь уже тридцать лет залег там Соловей-разбойник, не пропускает ни конного, ни пешего.Владимир-князь говорит Илье Муромцу таковы слова:— По той дороге ни зверь не пробегает, ни птица не пролетает. Как же мог ты проехать мимо Соловья-разбойника? Видно, нельзя тебе верить, добрый молодец.Не стал Илья Муромец долго разговаривать, а только поклонился и спрашивает:
— А не хочешь ли ты сам, князь-батюшка, посмотреть на Соловья-разбойника? Я привез его на ваш двор, и висит он сейчас привязан у моего стремени.Услышали это богатыри, сразу все ужаснулись. Что сумел Илья Муромец привезти такого разбойника, — им не верилось.Тут и князь, и княгиня, и все богатыри сильномогучие подымаются с мест, и ведет их Илья на широкий белый двор. Смотрят все – пасется по двору ретивый конь, а к стремени Соловей-разбойник приторочен. Правый глаз у него стрелой пробит, левый глаз на свет не глядит. Удивилися богатыри, удивилися князь со княгинею, и говорит князь Владимир таковы слова:
— А ну-ка, Соловей-разбойник, вор Рахматович, засвисти по-соловьиному, потешь меня с княгинею, потешь моих богатырей могучих.Отвечает ему Соловей-разбойник:
— Не тебе служу, Владимир-князь, а тому богатырю, что полонил меня. Ему служу, его и слушаю.Тогда говорит Владимир-князь Илье Муромцу:
— Ну, удалой богатырь, заставь этого разбойника засвистеть по-соловьиному, потешить меня с моей княгинюшкой и богатырями могучими.Приказал Илья Муромец Соловью-разбойнику свистнуть в полсвиста соловьиного, прореветь в полрева звериного и прошипеть в полшипа змеиного. А сам подхватил князя со княгинею под руки.Стал тогда натужаться Соловей-разбойник. И свистнул он, да не в полсвиста соловьиного, а в целый свист. И от этого свиста соловьиного повисли князь со княгинюшкой на руках у Ильи Муромца, а богатыри — ни один на ногах не выстоял, так и попадали все. С белокаменных палат от этого свиста соловьиного покатились все золотые маковки.Тут закричал Владимир-князь Красно Солнышко:
— А ну, Илья Муромец, уйми ты этого вора-разбойника! Не по вкусу нам эта шуточка!Схватил тогда Илья Соловья-разбойника и подбросил его могучей рукой, да так, что взлетел Соловей чуть пониже облака ходячего, ударился с высоты о белый двор и дух испустил.Приказал Илья Муромец развести костер, Соловья-разбойника сожечь, а пепел развеять по ветру. Как приказал он, так все и сделали.Всходят опять князь со княгинею, со всеми богатырями могучими в палаты белокаменные, садятся за столы дубовые, принимаются за яства сахарные, за питва медвяные. Всякий гость на свое место сел. У одного Ильи места нет, вот он и сел на лавочку на самый кончик. Да недолго пришлось ему на краю сидеть – пересадил его князь Владимир на место почетное. Тут все знатные гости меж собой переглянулися, поглядели на Илью не очень ласково.Всё приметил Илья Муромец, да только виду не показал.А чарки ходят и ходят кругом, не обносят чаркой и Илью Муромца. Вот все гости развеселилися, разговорилися и начали хвастаться — кто силой богатырской, кто удалью молодецкой.Один Илья сидит, молчит. Не по нраву ему эти речи хвастливые.

Битва с басурманами

Не успели отгулять-отпировать, смотрят все: въезжает на княжий двор татарин-богатырь, ханский гонец. И подает он князю Владимиру письмо запечатанное. Князь Владимир сорвал печать, глядит, а там на ханском языке написано: «Сдавай, князь, без боя Киев-град, а не то в нем камня на камне не останется. Тут со всех богатырей хмель разом сошел — затряслись, как листы на осине, не знают, что и делать. Думали-думали и придумали сперва разведчиков вперед послать — узнать, сколько есть силы татарской. Выбрали удалых молодцов, которые сумели бы пролезть близко к басурманским войскам да сосчитали бы, сколько у врагов палаток наставлено. И оказалось, что войск вражеских пятьсот тысяч пришло.Тут еще больше испугались все богатыри — никто не хочет за городские ворота выступать. Тогда говорит Илья Муромец:— Эх, богатыри могучие, трусливы вы, как зайцы! Вам бы только пировать да бражничать. Разве так вы поступаете, как надобно? Разве так защищают землю Рускую? Дай мне, князь Владимир, войско не великое. Я поеду и опережу неприятеля.Опоясался он мечом своим широким и поехал в заставу городецкую, а за ним и войско пошло и другие богатыри, нехотя, поехали. Выехал за городские ворота Илья Муромец и сразу налетел на орду татарскую. А татаре закричали, засвистали, загикали, хотят Илью копьем достать, с коня свалить. Да не дается Илья Муромец — направо-налево рубит, так что головушки басурманские словно мячики катятся.Не устояли басурмане, дрогнули и пустились каждый себя спасать — кто как знает. Тут и другие богатыри очнулись, набрались духу, и давай Илье подсоблять.В скором времени оглянулся Илья Муромец — видит: чисто поле, бить больше некого.Вернулись все богатыри в Киев-град, а князь Владимир с такой большой радости задал пир, как говорится, на весь мир. Все пьют, едят, делами ратными хвастают. Друг дружку выхваляют и себя не забывают.Одному Илье похвального слова не нашлось. Сидит он в углу, издали разговоры слушает. Говорит ему князь Владимир Красное Солнышко:— А что ж ты, Илья, не пьешь, не ешь? Выбирай место, садись к столу. Отвечает Илья Муромец:— Не пристало мне, Владимир-князь, сидеть среди богатырей могучих. Сяду я, Илья, крестьянский сын, на лавочку у самого кончика.— Воля твоя, Илья Муромец. Где хочешь, там и садись. Сел Илья на лавочку, на самый кончик. Да как повернулся, как шевельнул плечом, так все богатыри на пол и попадали. И очутился Илья посередь стола. Как на поле боевом стоял, так и за столом сидит.А богатыри видят, что много у Ильи силушки нетраченой, и никоторый на него не обиделся.Скучно стало Илье Муромцу. Сидит он за столом задумчив, молчалив, не весело ему бражничать да хвастаться. Думает: «Чем зря время проводить, поеду я по белу свету погулять. Святогора-богатыря повидать.Долго не думал, простился Илья со князем Владимиром и поехал искать Святогора-богатыря по всей земле Руской.

Илья Муромец и Святогор

Два Лета ездил Илья Муромец, всюду искал Святогора-богатыря, и показали ему, наконец, люди добрые дорогу ко Святым горам. Повернул он коня, едет на Святые горы, едет — присматривается, не увидит ли где Святогора-богатыря.Вдруг видит, — стоит меж гор большой гнедой конь. Среди гор горою высится.Ближе подъехал Илья Муромец, смотрит: лежит подле своего коня спящий богатырь. А был то Святогор-богатырь. Слез Илья Муромец с коня, подошел к Святогору и стал около его головы. И так был велик Святогор-богатырь, что казался против него Илья, как малый ребенок. Долго глядел Илья на Святогора-богатыря, глядел и дивился.Наконец проснулся Святогор, приметил Илью и спрашивает:— Кто ты таков, откуда родом и зачем сюда пожаловал?Отвечает Илья Муромец:
— Зовут меня Илья, Иванов сын, родом я из города Мурома, из села Карачарова, а приехал сюда, чтобы увидеть Святогора-богатыря.Святогор-богатырь и говорит:
— А зачем я тебе спонадобился? Может, хочешь со мной силою померяться?
— Нет, — говорит Илья Муромец, — хорошо я знаю, что никому нельзя со Святогором-богатырем силой меряться, потому и приехал поглядеть на него.
— Ну, коли так, — говорит Святогор, — поедем с тобой, погуляем по Святым горам.Сели они на коней и поехали. Рассказал Илья Святогору-богатырю, как проживал он в стольном граде Киеве, да как долго он его по всей Руси искал, да нигде доискаться не мог.Говорит Святогор-богатырь:
— По Руси я не стал ездить с тех пор, как съехал со Святых гор. Вижу — земля гнется подо мной, как повинная. А люди от меня разбегаются, будто от зверя страшного. Очень мне не по мысли было, что боятся меня, да сам я знал, что сила во мне не человечья. Вот ехал я раз, да и призадумался: «Эх, много во мне силушки неизбывной! Кабы столб стоял, да в столбе кольцо, взялся бы я за то кольцо и повернул бы всю землю Рускую. Только подумал — стал мой конь. Смотрю: под ногами у коня лежит сумочка переметная — така маленька, подуй — улетит. Соскочил я с коня, хотел поднять эту сумочку. Взялся левой рукой, дернул — она не пошевелилася. Взял правой рукой, сильней дернул — она не пошевелилася. Взял двумя руками, как дернул, — увяз в землю по колени. Тут и понял я: не хочет меня Мать Сыра Земля на себе носить. Потому и не езжу я более по Руской земле, а езжу по Святым горам.Поговорил еще Илья Муромец со Святогором-богатырем и хотел прощаться с ним. А Святогор говорит:— Илья Муромец, кабы не ты, не слыхать бы мне до конца дней моих слова человечьего. Давай мы с тобой побратаемся. Ты будешь младшим братом, а я буду старшим братом.Побратались они и поехали дальше по Святым горам. Видят, на вершине одной горы стоит гроб открытый, будто корабль большой. Подъехали они к гробу, Святогор и говорит:

— А ну-ка, Илья Муромец, померяй этот гроб. Может, он для тебя сделан?Лёг Илья Муромец в этот гроб. Велик гроб, лежит он в нем, будто мушка маленькая.Тогда Святогор говорит:
— Нет, Илья, этот гроб, видно не про тебя построен.Слез с коня Святогор и сам хочет гроб мерять. Как лег да протянулся, так и видно стало, — по нем гроб сделан – точь-в-точь.Захотел тут встать из гроба Святогор-богатырь, да не может. Силится руку поднять, — не подымается рука. Силится ногой пошевелить, — не шевелится нога.И взмолился он Илье Муромцу:
— Братец меньшой, помоги мне из гроба подняться. Ослаб я совсем. Ушла моя сила, неведомо куда.Хотел Илья Муромец брату названому помочь. Да не все делается, как хочется. Только протянул он руку Святогору, опустилась крышка гробовая, и закрылся гроб глухо-наглухо. Налег Илья на крышку, хочет сорвать ее, столкнуть всей силой своей могучей. А крышка и с места не сдвинулась.Схватился он с досады за меч, давай гроб рубить. Как первый раз ударил — появился обруч железный, обхватил гроб вкруговую. Второй раз ударил — второй обруч набил. В третий раз – третий. Опустил тут меч Илья Муромец и слышит: из гроба глухие слова:
— Прощай, Илья Муромец, прощай, брат названый. Видно, в последний раз я с тобой по Святым горам погулял.Жалко сделалось Илье Муромцу Святогора-богатыря. Стоял он у гроба, покуда не услышал, как в последний раз вздохнул богатырь. Вздохнул, – и уж больше не откликнулся.Утёр слезу Илья Муромец, и поехал прочь со Святых гор опять в стольный Киев-град. Едет и не знает, что ждут его в Киеве – не дождутся. Пока ездил Илья по Святым горам, подступил под самый Киев хан Батый со своими войсками великими.

Илья Муромец и Одолище

В тех войсках басурманских есть сильный богатырь – мечет он копье свое долгомерное повыше леса стоячего, чуть пониже облака ходячего. И никто из богатырей руских сразиться с ним до сей поры не осмелился.Как приехал Илья – не стал долго раздумывать. Дал коню отдохнуть, напоил, накормил и поехал навстречу богатырю – Басурманину Поганому.Чуть миновал заставы городские, так и увидел злого татарина. Кидает он правой рукой копье свое долгомерное и сам себя похваливает:— Как легко ворочаю своим копьем, так легко и с Ильей Муромцем управлюся.Услыхал это Илья, пришпорил коня и пустился на злого татарина.Еще солнышко не взошло, как начался у них бой великий. Бьются час, бьются другой. Приустали кони их, а богатыри твердо в седле сидят, никоторый даже не качается.Вот и полдень настал. Тут кони богатырские спотыкнулися, пали наземь – не поднять их ни лаской, ни угрозою. Стали богатыри пеши биться. Поломали они свои копья долгомерные, поломали мечи тяжелые и схватились врукопашную. Сильно бьются – прах вокруг столбом стоит, земля под ногами гудом гудит.Уж солнце близко к закату клонится, как поскользнулся вдруг Илья Муромец и упал на дороге навзничь. Насел на него Басурманин Поганый, выхватил нож из-за пояса и хотел перерезать горло Илье Муромцу.Тут вспомнил Илья про старцев прохожих и подумал так:
«Видно неладно старцы сказывали, что смерть мне в бою не написана. Вот приходит она от руки вражеской, от ножа острого.И только подумал он это, как почуял в себе такую силу великую, будто вновь испил чашу пива в полтора ведра. Освободил он руку правую — да как ударит Басурманина в грудь Поганого. Взлетел басурманин выше леса стоячего, чуть пониже облака ходячего. Упал на землю и воткнулся в нее по самые плечи.Тогда вскочил Илья Муромец на ноги, выхватил у басурманина нож булатный и отрубил ему буйну голову. Взял он эту головушку бритую, вздел ее на обломок копья своего и поехал прямо на заставу богатырскую – с другими богатырями ждать-поджидать, когда вражеское войско под стены городские подступит.Да только не пришлось им тогда дождаться. Как увидели татары, что убил у них Илья Муромец самого сильного богатыря, не осмелились они на бой, а снялись с места и ушли в свои степи.Так избавил Илья Муромец Киев-град от новой беды и привез князю Владимиру подарочек – голову Басурманина Поганого.Созывал Владимир-князь всех богатырей и стал угощать их, стал потчевать. И всех богатырей стал награждать подарками. Всех наградил, а Илью Муромца, самого главного, позабыл.Илья Муромец на это очень прогневался. Выбежал он тут на белый двор, призвал к себе всю голытьбу пьяную. И стал говорить им таковы слова:— Не пристало мне, крестьянскому богатырю, пировать здесь да бражничать, а пристало мне с вами гулять.Берет он свой тугой лук и накладывает на тетиву калену стрелу. Пускает ту стрелу в золотоверхий дворец. Ударила стрела в золотые маковки, и посыпались те маковки на белый двор. А Илья Муромец приказал голытьбе подбирать те маковки и купить на них зелена? вина.От удара стрелы той зашатался дворец князя Владимира, сделались богатыри ни живы ни мертвы. А сам князь Красно Солнышко на Илью сильно прогневался. Но ему богатырь говорит таковы слова:
— Уж ты, князь Красно Солнышко, неладно делаешь: всех богатырей угостил, наградил, а Илью Муромца ничем не одарил!Тут понял Владимир-князь, что сделал неправильно. Взял свою шубу соболиную и выносит на белый двор, подает ее Илье Муромцу и говорит:
— Не обидься, Илья Муромец, что тебя я не одарил ничем. Вот дарю я тебе свою шубу соболиную.Разгневался Илья Муромец, схватил шубу соболиную. Схватил за рукав, схватил за другой, всю разорвал. Рвет и приговаривает:
— Как рвал я басурман поганых, так рву я, князь Владимир, твою шубу соболиную! Князь Владимир возразить ему не осмелился. Знал его силу великую.

Три поездки Ильи Муромца

После того еще долго Илья Муромец на свете жил. Долго Руской земле своей силой служил и мечом своим булатным. А как состарился он, да как поседела его борода добела, захотелось ему в родные места поехать, отцу с матерью поклониться. Отпустил его Владимир-князь, и поехал Илья в старые места новым путем, неезженым.Ехал-ехал и наехал на три дорожки неширокие. Ведут те дорожки неведомо куда, а где скрестились они, там огромный камень лежит, и написаны на том камне три надписи:«Кто прямо поедет – убит будет; кто направо поедет – женат будет; кто налево поедет – богат будет.Призадумался Илья Муромец:
— Жениться мне — я уж очень стар, а богатства мне совсем не надобно. Я поеду туда, где убитому быть: на роду мне смерть не написана.Повернул он коня своего быстрого, поскакал по прямой дороге. Выезжает на поляну просторную. Средь поляны той могучий дуб стоит, а под дубом сидят сорок разбойников. Как увидели они Илью Муромца, так и схватились за дубины тяжелые да за ножи острые. Хотят убить его.Тут сказал им Илья Муромец таковы слова:
— А за что вы меня убить хотите, разбойнички? Богатства со мной вовсе нет. Всего-то и есть у меня, что конь да меч, да лук тугой, да колчан со стрелами. Только конь мой и меч не про вашу честь, а вот лук тугой я про вас припас.Сымает он с плеч лук тугой, вынимает из колчана калену стрелу. И накладывает стрелу на тетивушку, и пускает стрелу во зеленый дуб. Ударила стрела во зеленый дуб, разлетелся дуб в мелки дребезги. Многих тут разбойников поранило, многих и насмерть убило. Остальные разбойники в стороны бросились, так что Илье бить стало некого. И остался Илья Муромец на поляне един.Вернулся Илья к камню белому. Стер надпись старую и написал надпись новую:
«Ездил по прямой дороге Илья Муромец, а убит не бывал.Стал он теперь из двух дорог одну выбирать:— Надо ехать по той дороге, где женатым быть, а богатства мне не надобно.И поехал Илья по правой дороге. Подъезжает к большому терему. Встречают его слуги многие, ведут в палаты богатые. И выходит к нему царевна-красавица, угощает его всякими питьями да яствами, милует, ласкает, суженым называет. А как ночь пришла, повела Илью Муромца в опочивальню, приготовила ему кровать золоченую, постель мягкую: «Ложись, отдыхай, целуй, обнимай.А Илья Муромец хоть и прост, а догадлив: схватил он царевну-красавицу и положил на ту кровать золоченую. А как положил, так сразу провалилась кровать в подвалы глубокие.Посмотрел вниз Илья Муромец — видит: в тех подвалах людей многое множество. Все-то, небось, женихи, все-то, небось, суженые. Побежал Илья Муромец на широкий двор, отыскал дверь в подвалы глубокие, отбил замки крепкие и выпустил всех людей, что царевна заманила, на белый свет из темноты ночной.Поклонились все люди Илье до самой земли:
— Спас ты нас, Илья Муромец, от смерти лютой.Едет он опять к белому камню. Стирает надпись старую и пишет надпись новую:
«Ездил по той дороге Илья Муромец, а женат не бывал.После того подумал он:— Уж не поехать ли мне по третьей дороге? Может и там обман какой лежит.И поехал по третьей дороге Илья Муромец. Видит – погреба толстостенные, обширные. А у погребов этих колоколов понавешено. Кому нужно богатство — дерни за бечевку, ударь в колокол – и всё тут. Взялся Илья Муромец за веревку, ударил в колокол. Откуда ни возьмись, мужичок с золотым клюшком, с золотым ключом.Отпирает мужичок погреба толстостенные и говорит Илье:
— Бери, богатырь, богатства, сколь тебе надобно.Вошел Илья Муромец в погреба глубокие, поглядел кругом и удивился: везде золото блестит – глазам больно.Да Илья Муромец никогда на золото не льстился. Не взял нисколечко и пошел обратно на вольный воздух, на белый свет.Сел на коня, вернулся опять к придорожному камню. На белом камне две надписи новые, а третья – старая. Стер он надпись старую и написал новую:
«Ездил тут Илья Муромец, а богат не бывал.Написал такие слова и поехал дальше в родные места, в город Муром, село Карачарово.Как прибыл домой, обрадовались родители — не ждали они, не гадали сынка увидать. А Илья смотрит на них, дивится: очень уж прытко старички состарились. Пожили они еще с месяц и померли. Похоронил их Илья Муромец с почетом, и в скором времени сам преставился. А всего житья ему было полтораста лет.* По материалам книги Тамары Габбе «Быль и небыль. Русские народные сказки, легенды, притчи.

См. также:











Георгий Юдин. Алеша Попович и Тугарин. Иллюстрация к былине. Год неизвестен. Борис Ольшанский. Алеша Попович и Елена Краса. 1996. Музей славянской живописи. Андрей Рябушкин. Алеша Попович. Иллюстрация к книге «Русские былинные богатыри. 1895Алеша Попович изображался самым молодым из богатырей. В былинах говорилось, что он был сыном соборного попа из Ростова (ныне город в Ярославской области). Отцом Алеши в разных текстах назывались два ростовских святых — святитель Леонтий, чьи мощи находятся в ростовском Успенском соборе, или Феодор, первый епископ Ростова.Несмотря на религиозное воспитание, Алеша вырос шутником и балагуром, а его смелость всегда граничила с дерзостью. В некоторых былинах он изображался «бабьим пересмешником, а в более поздних текстах и вовсе стал отрицательным персонажем. Например, иногда рассказывалось, как Алеша солгал о смерти Добрыни и обманом попытался жениться на его жене Настасье. Добрыня вовремя узнал об этом и в последний момент успел остановить венчание. В XX веке исследования доказали, что изначально Алеша не противопоставлялся другим богатырям, а был воплощением истинно народных качеств — азарта, смекалки и юмора.В былине «Алеша Попович и Тугарин Змеевич богатырь увидел на княжеском пиру врага — Тугарина. Князь Владимир Красное Солнышко привечал его как дорогого гостя, а княгиня Евпраксия на глазах у мужа оказывала Тугарину недвусмысленные знаки внимания. Алеша стал насмехаться над таким поведением, напрашиваясь на бой, — и победил Тугарина хитростью. Разные версии описывают, как Попович притворился тугим на ухо, чтобы Тугарин приблизился, либо обманом заставил противника отвернуться, либо нанес удар, спрятавшись за гриву коня. Голову Тугарина Алеша в шутку предложил князю как посуду:Ты ой есь, Владимир стольнокиевской!Буде нет у тя нынь пивна котла, —Да вот те Тугаринова буйна голова;Буде нет у тя дак пивных больших чаш, —Дак вот те Тугариновы ясны оци;Буде нет у тя да больших блюдишшов, —Дак вот те Тугариновы больши ушишша.Считается, что образ богатыря Алеши восходит к реальному ростовскому воину Александру Поповичу, погибшему в 1223 году в битве с монголо-татарами на реке Калке. Академик Дмитрий Лихачев отнес первое упоминание об Александре Поповиче в летописи к 1423 году, то есть через 200 лет после предполагаемой смерти героя. Лихачев установил, что не богатырь попал в былины из летописи, а, наоборот, летопись зафиксировала персонажа из эпоса как историческое лицо. Это был осознанный шаг летописцев в эпоху становления централизованного Русского государства.Фольклорист Владимир Пропп считал, что образ Алеши Поповича мог возникнуть вскоре после крещения Руси, потому что в это время священнослужители еще не воспринимались как далекое от простого люда привилегированное сословие. В более позднюю эпоху сын священника не смог бы стать в глазах народа дерзким смельчаком, насмехающимся над властьимущими, поминающим в прибаутках даже собственного отца-попа.На этот же период — XI век — косвенно указывает имя соперника Алеши, Тугарина Змеевича. В то время с Русью воевал половецкий хан Тугаркан, а его дочь стала женой киевского князя Святополка Изяславича. В XI–XII веках князья нередко заключали соглашения с половцами и выступали с ними против других русских княжеств. Народ осуждал дружбу с врагом ради братоубийственных войн, и именно такой «дружбе и положил конец Алеша, убив Тугарина.

Рязанский княжич

Георгий Юдин. Поход Добрыни Никитича против змея лютого. Иллюстрация к былине. Год неизвестен. Андрей Рябушкин Добрыня Никитич. Иллюстрация к книге «Русские былинные богатыри. 1895Георгий Юдин. Добрыня Никитич и татарский богатырь-боец. Иллюстрация к былине. Год неизвестен. Согласно былинам, Добрыня родился в Рязани в те времена, когда Рязань «селом слыла. Многие исследователи считают, что этот богатырь был княжеского рода. Его отец Никита Романович был «князем без удела, умер в возрасте 60 лет, оставив молодую жену и малолетнего сына. Мать Амелфа Тимофеевна дала Добрыне хорошее образование. В науках он поспевал быстрее сверстников, в возрасте 12 (в некоторых вариантах — 15) лет освоил ратные премудрости. Владимир Пропп писал:«Он прекрасный певец и играет на гуслях. Он играет в шахматы так, что уверенно обыгрывает татарского хана, непобедимого знатока этой игры. В лице Добрыни народ воплотил те качества, которые он в совокупности обозначил словом «вежество. В понятие «вежества входит и знание внешних форм вежливости и культуры в обращении людей друг с другом. Добрыня всегда знает, как войти в палату, как закрыть за собой дверь, знает, как и кого надо приветствовать, кому надо поклониться «в особину. Он умеет держать себя за столом; Добрыня владеет искусством не только письма, но разумной речи, беседы.Народ, создавший такого героя, явно осознавал себя как высококультурную нацию. Киевская Русь переживала расцвет культуры в XI–XII веках; в Новгороде XI–XIV веков практически все население, включая женщин, было грамотным. В это время в Западной Европе даже не все монархи могли похвастаться умением писать и читать.Если вычислять дату рождения богатыря по дате основания Рязани, то она приведет нас в XI век: в летописи Старая Рязань впервые упомянута под 1096 годом, но историки считают, что поселение появилось за 30–35 лет до этого. Но был в истории и настоящий Добрыня.Он жил в X веке и приходился дядей князю Владимиру I Святославичу. Воевода Добрыня сопровождал племянника, когда тот в 970 году отправился княжить в Новгороде. В 978 году Владимир организовал убийство своего старшего брата Ярополка и занял киевский престол, и, по мнению историков, за этим поступком стоял Добрыня. Он же убедил Владимира жениться на невесте Ярополка, полоцкой княжне Рогнеде. Таким же сватом для былинного князя Владимира Красное Солнышко был богатырь Добрыня. Эпический Добрыня победил Змея с помощью «шапки земли греческой — византийского монашеского головного убора. Этнограф Всеволод Миллер увидел в этом параллель с крещением Руси: реальный воевода Добрыня участвовал в насильственном крещении Новгорода.В XIII веке в Норвегии была записана «Сага о Тидреке Бернском, тогда же в Южной Германии появилась героическая поэма «Ортнид. В этих памятниках германского эпоса упоминается русский князь, военачальник по имени Ilias K?nig von Riuzen — Илиас, король Русский. Вероятно, так в представлении европейцев слились в одну фигуры двух богатырей — Добрыни Никитича и Ильи Муромца.

Муромский крестьянин

Георгий Юдин. Болезнь и исцеление Ильи Муромца. Иллюстрация к былине. Год неизвестен. Андрей Рябушкин. Илья Муромец. Иллюстрация к книге «Русские былинные богатыри. 1895Георгий Юдин. Три поездки Ильи Муромца. Иллюстрация к былине. Год неизвестен. Илья Муромец, «сын Иванович, — крестьянин, плоть от плоти своего народа. Ему посвящено 18 разнообразных сюжетов, это рекорд для русского эпоса.Да едино солнышко на небеси,Един богатырь на святой Руси,Един Илья да Илья Муромец!Былинная биография Ильи достаточно подробна. Он родился в селе Карачарове под Муромом, до 30 лет не владел ни руками, ни ногами, был парализован. Однажды, когда вся семья работала в поле, а Илья лежал на печи, в дом постучали калики перехожие. Странники попросили чарочку водицы, Илья ответил, что не может принести воды. Калики стали уговаривать его подняться, и случилось чудо: Илья пошел. Когда он принес каликам воды, они предложили выпить и ему, после чего у богатыря появилась невиданная сила. Исцеленный герой поспешил на помощь родственникам, выкорчёвывавшим деревья. Увидев, как Илья легко выворачивает дубы с корнем, родители поняли, что его призвание не крестьянский труд, а защита Отечества.Образ Ильи, по мнению исследователей, стал вершиной русского эпоса. Он сформировался позже, чем образы Алеши и Добрыни. Илья — зрелый воин, убеленный сединами, терпеливый, держащий себя с достоинством. Исследователь былин Александр Гильфердинг охарактеризовал его силу как «скромную, чуждую всякой аффектации и хвастовства, но требующую к себе уважения.Один из центральных сюжетов о подвигах Ильи Муромца — его победа над Идолищем поганым. Богатырь пробрался в захваченный врагом Киев в одежде странника и стал просить милостыню под окнами дворца. Идолище, запрещавшее просить во имя Христа, тут же приказало привести неизвестного и стало расспрашивать его о прославленном герое:Ты скажи, калика перехожая,По многу ли Илейко хлеба ест,По многу ли Илейко к выти пива пьет?Услышав, что «ест Илейко по калачику, пьет Илейко по стаканчику, Идолище заключило, что такой соперник ему не страшен, и тогда Илья убил его ударом шелепуги — выменянного у калики кнута.Георгий Юдин. Илья Муромец и Идолище поганое. Иллюстрация к былине. Год неизвестен. Георгий Юдин. Илья Муромец и Калин-царь. Иллюстрация к былине. Год неизвестен. Георгий Юдин. Илья Муромец и Соловей-разбойник. Иллюстрация к былине. Год неизвестен. В образе Идолища явно отразились черты монголо-татарских завоевателей XIII–XV веков, а войско, окружившее Киев, в сознании народа слилось с татарскими захватчиками. Это подтверждает гипотезу о более позднем формировании образа Ильи в русском эпосе, хотя само имя героя могло быть известно уже в XII веке.В некоторых былинах Муромца называли Муравленином. Это дало повод предположить, что родиной богатыря мог быть Моровийск (ныне Моровск) под Черниговом.Традиционно былинного Илью соотносят с преподобным Илией Печерским, иноком Киево-Печерской лавры. До принятия пострига он прославился как воин по прозвищу Чоботок, то есть Сапожок: предание гласит, что однажды Илья отбился от врага сапогом. Он умер в 1188 году и был канонизирован в 1643 году. Его мощи по сей день хранятся в пещерах лавры.В 1988 году комиссия Минздрава УССР провела экспертизу мощей. Она показала, что при жизни Илия Печерский был исключительно сильным человеком, ростом около 177 сантиметров, и по меркам Средневековья считался вполне высоким. У него обнаружились признаки заболевания позвоночника, а причиной смерти ученые назвали рану, нанесенную острым оружием в грудь. На момент гибели воину было 40–55 лет. В Киево-Печерском патерике — сборнике о ранней истории монастыря — нет жития этого преподобного. Это косвенно подтверждает, что в монашестве Илия провел недолгое время. Предполагается, что он принял постриг уже после полученного в бою смертельного ранения.Фольклорист Владимир Пропп писал: «Суровый и могучий Илья, выдержанный и культурный Добрыня, веселый и находчивый Алеша выражают героические черты русского народа. В них народ изобразил самого себя. При всем их отличии они объединены одним чувством, одним стремлением: они не знают более высокого служения, чем служение своей родине; за нее они всегда готовы отдать свою жизнь.Автор: Екатерина Гудкова









Сказка-былина про Илью Муромца читать текст онлайн, скачать бесплатно

Читать сказки онлайн / Русские народные сказки. Это было в городе Муроме, селе Карачарове. Жил-был один крестьянин, по прозванью Иван свет Тимофеевич, со своей супругой Ефросиньей Яковлевной. Жили они пятьдесят лет, а детей у них не было.Часто старики горевали, что под старость прокормить их будет некому. Наконец дарован был им сын. Имя ему дали Илья.И вот живут они с сыном Ильей, живут, не нарадуются. Растет он быстро. Прошел год, прошел второй. Тут и увидели старички большое горе: сыну нужно начинать ходить, а он сидит как столб. Ноги у него как плети; руками действует, а ногами никак не шевелит.Прошел третий год, а Илье ничуть не легче. Ноги как плети, нисколь не шевелятся.Еще пуще старички стали плакать: есть сын, да никуда не годящий,— приходится кормить его.И жил Илья долгое время все таким же столбом, никак не мог ногой шевельнуть.Прожил он тридцать лет в таком виде. И вот в одно прекрасное время надо было Ивану Тимофеевичу выкорчевать пни, чтобы сеять пшеницу.Ушли старики в леса и оставили Илью одного в доме. Илья был уже привычный — сидеть дом караулить.День оказался очень жаркий. Сидит Илья, потом обливается. И вдруг слышит — кто-то подошел к их окошку и в окошко застукался. Кое-как Илья Муромец потянулся, открыл окошко, видит — стоят два странника, очень старые.Посмотрел Илья на них и говорит:— Чего вам, страннички, надобно? А они говорят:— Дай-ка нам испить пива хмельного. Мы знаем, у тебя есть в подвале пиво хмельное. Да принеси нам чашу в полтора ведра.Илья им в ответ:— И рад бы я принести вам пива хмельного, да не могу никак идти: у меня ноги не ходят.— Попробуй, Илья, сперва, тогда и говори,— отвечают старцы.— Что вы, дорогие старцы, тридцать лет я сижу сиднем и знаю — ноги у меня не ходят.А они говорят:— Брось ты, Илья, нас обманывать! Сперва попробуй, а после и говори.Пошевелил Илья одной ногой — шевелится. Другой пошевелил — шевелится. Соскочил с лавки, схватил чашу в полтора ведра и побежал, будто все время бегал, в отцов подвал глубокий. Нацедил из бочонка чашу полную, приносит к старцам, говорит им:— Нате, кушайте на доброе здоровье, страннички. Уж очень я рад,— научили вы меня ходить.А те говорят:— А ну-ка, Илья, выкушай сперва сам.Илья Муромец не прекословил, схватывает чашу в полтора ведра и выпивает на месте единым духом.— А ну-ка теперь, добрый молодец, Илья Муромец, скажи, сколь чувствуешь в себе силушки?— Чувствую я в себе силушки очень много,— отвечает Илья.— Силы хватит.Посоветовались старцы и говорят:— Нет, еще, должно быть, силушки очень мало. Иди-ка, Илья, да принеси втору чашу.Схватил Илья чашу в полтора ведра и бросился в свой погреб. Нацедил втору чашу, приносит к старцам. Стал им подавать, они говорят:— А ну, выкушай, добрый молодец, сам.Илья Муромец не стал прекословить, берет чашу и выпивает единым духом.— А ну-ка, удалой богатырь Илья, скажи, много ли чувствуешь в себе силушки?А он отвечает странникам:— Эх, много чувствую силушки!— А как определишь силушку?— Вот, был бы столб на небе, а на том столбе было бы кольцо,— взялся бы я за это кольцо, перевернул бы всю Русску землю.Посоветовались странники и говорят:— Эх, нет, много мы ему дали силушки. Не мешало бы поубавить. Илья! Сходи в подвал, принеси еще чашу в полтора ведра.Илья не стал прекословить, тут же побежал в погреб. Когда принес чашу, старцы и говорят:— А ну, Илья Муромец, выкушай сперва сам. Илья Муромец не прекословит и выпивает чашу сам. Когда выпил, странники обратно начинают спрашивать:— Ну-ка, удалой богатырь, скажи, много ли чувствуешь в себе силушки?Тогда Илья Муромец отвечает так:— Чувствую — силушки моей убавилось на поло-винушку.Посоветовались тогда странники и говорят:— Хватит, Илья Муромец, тебе силушки.И не стали больше посылать его за пивом хмельным, а стали говорить ему так:— Слушай, добрый молодец, Илья Муромец! Дали мы тебе ноги, дали силу богатырскую,— ничто не мешает тебе поездить по Русской земле. Но помни: не обижай беззащитных, а бей вора-разбойника, не борись с родом Микуловым: его мать сыра-земля любит. Да еще не борися со Святогором-богатырем: его мать сыра-земля через силу носит. А теперь, Илья Муромец, тебе нужен богатырский конь. Но богатырского коня тебе придется выхаживать самому, потому — кони тебя не вынесут.— А где мне взять такого коня, чтоб меня вынес? — говорит Илья Муромец.— А вот мы тебя сейчас научим. Мимо вашего дому в один прекрасный день поведет крестьянин жеребенка шелудивого, плохонького, поведет на оброти пришибать его. Но ты не отпусти его из виду, выпроси у мужичка этого жеребеночка, поставь его в стойло и корми пшеницей. И каждое утро выводи его на росу, пускай он по росе катается. А когда минет ему три года, то выводи на поле и обучай его скакать через большие канавы, через высокие тыны.Илья Муромец слушал все это внимательно, не хотел потерять ни одного слова.— Ну вот,— говорят странники,— что мы знали, все сказали. Смотри же, беззащитных не обижай, вора-разбойника не пропускай. Да смотри, тебе на роду написано — убитому не быть. Помрешь ты своей собственной смертью.Илья Муромец поблагодарил их, звал чего-нибудь покушать, но они от всего отказались и ушли.Остался он один-одинешенек и захотел идти посмотреть на отца с матерью, им помочь в работе. Приходит к отцу, а там после трудовой работы все уснули. Захотел он попробовать свой топор и стал рубить. Как тяпнет топором, так он по самый обух уйдет. Сила в Илье огромная. Порубил лес Илья Муромец и воткнул топор в пень. И ушел топор по самый обух. Повтыкал он так все топоры в пни, а сам схоронился за дерево. Когда пришли,отдохнувши, помочане, хотели взяться за топоры, но сколь не дергали — не могли вытащить из дубьев. Он, может, шуткой повтыкал топоры-то, да уж сила была у него больно велика.Видит Илья, не выходит у них дело, вышел из-под прикрытия и подходит к отцу с матерью. А те и глазам своим не верят: был Муромец калека, а стал здоровым.Вынул Илья Муромец все топоры и стал родителям подсоблять. Отец не нарадуется, глядя на работу его.Кончили работу, пришли домой и стали жить-поживать.А Илья Муромец все стал посматривать, когда мужичок поведет паршивенького жеребеночка. И вот видит — точно, идет мужичок.Выбегает Илья, спрашивает:— Куда ведешь жеребеночка? А тот отвечает:— Очень плох получился, пришибить надо.Тогда Илья Муромец стал просить мужичка убедительно, чтобы он уступил ему жеребеночка, не пришибал его. А крестьянин и спрашивает:— Куда тебе такой жеребеночек, такому сильному? Он и крестьянину не годится.Илья Муромец стал настаивать на своем, стал опять просить:— Продай мне жеребеночка.Уступил мужичок Илье жеребеночка и даже не взял с Ильи никакой платы.Привел домой Илья Муромец жеребенка, поставил его в стойло и стал поить и кормить, как учили странники.В скором времени на жеребеночка подействовал Ильи Муромца уход, и стал он расти очень быстро. А когда минуло ему три года, стал он сильным конем, Илья Муромец стал выводить его в чисто поле и учил скакать через широкие канавы, расщелины, тыны. И сам дивился, каким сильным, хорошим оказался его конь.Стал он подыскивать себе латы, также колчан со стрелами, тугой лук и меч. К чему стремился, все разыскал по своей силе. А когда было все готово, пришел Илья Муромец к отцу-матери, говорит:— Дражайший мой родитель, Иван Тимофеевич, дражайшая моя мамынька Ефросинья Яковлевна! Давно мне хотелось по белу свету погулять, людей посмотреть, себя показать! Благословите меня, я поеду.— А куда ты поедешь? — спрашивает его отец.— В стольный град Киев, послужить князю Владимиру Красну Солнышку.Отец и мать заплакали:— Ах ты милый наш сын, мы думали выкормить тебя себе на утешенье. А видим — не удержишь сокола в тесной клетке. Делать нечего, поезжай к князю Владимиру, да смотри заступайся за слабых, не обижай беззащитных, бей вора-разбойника.Илья Муромец надел на себя латы богатырские, шлем пернатый, опоясался мечом. Потом оседал коня, сел на него и поехал.Ехал он, ехал, доехал до города Чернигова. И смотрит — глазам своим не верит. Вкруг города Чернигова стоит войск тьма-тьмущая. Подступили к городу Чернигову три царевича басурманских, и у каждого царевича войска по триста тысяч.Посмотрел Илья Муромец — город заперт, а черниговских мужичков томят басурманы голодной смертью. Жалко сделалось Илье мужичков черниговских. Подвязал он потуже седельце свое, взял меч булатный и полетел, как вихрь, на врагов басурманскиих. Начал рубить он, да так быстро, как все равно траву косить. Видят они — силы неравны,— и пустились в бегство. Кто куда мог — бросились врассыпную.С крепости видят черниговски мужички,— какой-то богатырь стал на их сторону. А Илье бить стало некого. Подъехал он к белополотняным шатрам, смотрит — стоят три царевича басурманскиих ни живы ни мертвы, побелели, как полотно, как осиновый лист трясутся. Поравнялся с ними Илья,— упали они на колени и стали просить пощады. Тогда Илья Муромец говорит им так:— Зачем вы обижаете мужичков? Были бы постарше вы,— снял бы я ваши буйны головы. Да больно вы молоды! Вертайтесь-ка домой и скажите своим родителям; есть еще на Руси кому постоять за землю Русскую.Взял он с них клятву, чтобы больше не ездили на Русскую землю. А они были рады, что их помиловали, сели на коней и стали удирать за своим войском.Видели это все с городских стен мужички черниговски. Видят — они свободны. Открыли ворота, подносят богатырю ключи на золотом блюде и стали предлагать ему, что он хочет.Но Илья Муромец был не падок на разные сокровища: от всего этого отказался.Черниговски мужички стали просить его заехать к ним поговорить. Но и тут Илья Муромец стал отказываться, потому — душа его рвалась на простор.Тогда мужички черниговски спрашивают:— Куда ты, удалой богатырь, едешь?— Еду я в стольный Киев-град,— говорит Илья Муромец,— к князю Владимиру Красно Солнышко.А черниговски мужички говорят:— Смотри, не езди прямоезжей дорогой.— А почему нельзя ездить прямоезжей дорогой? — спрашивает их Илья Муромец.— Потому — здесь засел давно Соловей-разбойник. И бьет он не силой-оружием, а своим молодецким посвистом. Как заревет по-звериному, зашипит по-змеиному — так все люди наземь падают.Тогда Илья Муромец простился с мужичками и поехал прямоезжей дорогой, не посмотрел, что ему говорили. Едет путем-дорогой и все смотрит, где Соловья-разбойника помещеньице.Видит вдруг — стоят двенадцать дубов, верхушками свились в одно место. А корни их скованы толстым железом. Не доехал Илья три поприща и вдруг услышал свист соловьиный, рев звериный, и покрывалось все это шипом змеиным. И от того свиста соловьиного, рева звериного, шипа змеиного конь спотыкнулся у Ильи Муромца на передние ноги.Говорит тут Илья Муромец своему коню:— Что ты, конь ретивый, спотыкаешься? Разве ты не ездил по лесам дремучиим? Разве не слыхал реву звериного? Разве не слыхал шипу змеиного? Разве не слыхал свисту соловьиного?Сконфужен был конь своим хозяином, встал на ретивы ноги. А Илья Муромец снимает свой каленый лук с плеч, накладывает на тетиву калену стрелу и пускает в Соловья-разбойника. Взвилась стрела и ударилась Соловью-разбойнику прямо в правый глаз, да так, что вылетел Соловей-разбойник из своего гнезда, как сноп овсяный.Подъехал Илья Муромец к Соловью-разбойнику, схватил его, привязал к своему стремени. И поехал дальше.Ехать ему пришлось как раз мимо поместья Соловья-разбойника, где жили дочери разбойника со мужьями. Вышли они на балкон и смотрят — кто-то едет.Старша дочь и говорит:— Смотрите, сестры милые, наш батюшка едет, да еще богатыря везет, привязанного к стремени.Посмотрела младша дочь, тут же сразу и заплакала:— Эх, сестры милые, это не батюшка едет, а какой-то богатырь нашего батюшку у стремени везет.Сестры заплакали, и все бросились отцу на помощь.Сбежали они с балкона вниз, а зятья вооружились и пошли на выручку своего тестя.Как только Соловей-разбойник увидел своих зятьев, закричал им:— Спасибо, зятья милые, что хотите меня выручить, но лучшо не сердите богатыря — вам не одолеть его. А просите его в горницу, потчуйте его вином и яствами и спросите — не возьмет ли с вас за меня выкуп.Но Илья Муромец, заслышав все это, подумал: «Заманят меня еще. От всего отказался, повернул влево и поехал в стольный Киев-град.Когда приехал он, взошел в белокаменны палаты, видит — князь Владимир Красно Солнышко со своей княгинею сидит с богатырями, угощает богатырей.Илья Муромец поклонился низехонько князю Владимиру. А княгиня говорит:— Вижу я еще одного гостя.Повернулись все и увидели сильного богатыря Илью Муромца.А князь Владимир спрашивает:— Что вы за добрый человек? Откуда вы едете и куда путь держите?Отвечает Илья Муромец:— Я еду из города Мурома, из села Карачарова в стольный град Киев, ко Владимиру Красно Солнышко.А Владимир-князь спрашивает:— А какими дорогами вы ехали и сколько времени затратили?А Илья Муромец говорит таковы слова:— Заутреню я слушал в селе Карачарове, а обедню — у вас, в граде Киеве.— А какой вы дорогой ехали?— Ехал я прямоезжей дорогой.Как только услыхали это богатыри, говорят они князю Владимиру:— Не верь ты, князь, этому детине; уж больно он завирается. Разве можно ехать этой дорогой? Ведь тут уже тридцать лет залег Соловей-разбойник, не пропускает ни конного, ни пешего. Тут ни зверь не пробегает, ни птица не пролетает. Как же мог он проехать мимо Соловья-разбойника?Князь Красно Солнышко обращается к Илье Муромцу и говорит таковы слова:— Эх, нельзя тебе верить, добрый богатырь! Уже тридцать лет, как здесь засел Соловей-разбойник, никому ни пройти, ни проехать. Явственно видно, что ты соврал.Тут Илья Муромец не стал долго разговаривать и сказал только:— А не хочешь ли ты посмотреть сейчас на Соловья-разбойника? Я привез его на ваш двор, и висит он сейчас привязан у моего стремени.Услышали это богатыри, сразу все ужахнулись. Что сумел этот богатырь привезти такого разбойника,— им не верилось.Тут князь Красно Солнышко говорит Илье Муромцу:— А скажи, удалой богатырь, как тебя звать?— А зовут меня Ильей Муромцем. А князь опять говорит:— А нельзя ли нам посмотреть Соловья-разбойника?— С почтением,— согласился Илья Муромец и повел их всех на широкий белый двор, где пасся его конь ретивый. А к стремени коня была привязана переметная сума, в которой находился Соловей-разбойник.Выходит Илья Муромец со всей свитой, со всеми богатырями, отвязывает суму от стремени и вытаскивает оттуда Соловья-разбойника. Как только глянули на него богатыри, так ужахнулись; как глянул князь со своей супругой, так удивилися.И говорит князь Владимир таковы слова:— А ну-ка, вор Рахматович, Соловей-разбойник, засвисти по-соловьиному, потешь меня с моею женой, потешь моих богатырей могучих.Тут Соловей-разбойник заговорил таковы слова:— Не тебе служу, князь Владимир, а есть у меня богатырь,— больше я никого не признаю.Тогда князь Владимир обращается к Илье Муромцу и говорит:— А ну-ка, удалой богатырь, заставь этого разбойника засвистеть по-соловьиному, потешить меня с моей княгинюшкой, моих богатырей могучих.Илья Муромец приказывает Соловью-разбойнику свистнуть в полсвиста соловьиного, прореветь в полрева звериного, прошипеть в полшипа змеиного, а сам подхватывает под руки князя и княгинюшку.Понатужился Соловей-разбойник и свистнул, да не в полсвиста соловьиного, а в целый свист. И от этого свиста соловьиного повисли князь с княгинюшкой на руках у Ильи; из богатырей же — ни один на ногах не остался, попадали все, а с белокаменных палат от этого свиста соловьиного покатились все золотые маковки. Тут закричал князь Красно Солнышко:— А ну, Илья Муромец, уйми ты этого вора-разбойника! Уж нам эта шуточка не надобна.Схватил тогда Илья Соловья-разбойника и подбросил его кверху своей могучей рукой так, что Соловей-разбой-ник взлетел чуть пониже облака ходячего и ударился о белый двор и дух испустил.А Илья Муромец приказал зажечь костер, Соловья-разбойника сожечь, а пепел развеять по ветру.Всходят все опять в палаты белокаменны, садятся за столы дубовы, принимаются за яства сахарные, за питва медвяные.Илья Муромец сел на лавочку на самый кончик. Да как подвинул плечом, сильно нажал,— все богатыри попадали на пол, а Илья очутился посреди стола. Все богатыри видят, что у Ильи Муромца силы множество, ни один не вздумал ему противиться.Подвыпили богатыри, начали хвастаться, кто чем сумел. И опять Илье Муромцу не по нраву то было. Стал он думать крепку думушку — поездить по белу свету. И надумал он повидаться со Святогором-богатырем.Простился Илья со князем Владимиром и богатырями и поехал по белу свету искать Святогора-богатыря.Ездил он долго. Едет и присматривается — не увидит ли где Святогора-богатыря. И видит он вдруг гнедого большого коня. Подъезжает ближе — лежит спящий богатырь. А был то Святогор-богатырь. Слез Илья с коня, прошел к Святогору и стал около его головы. И казался он против этого богатыря как малый ребенок.Спал богатырь крепким сном, и не мог Илья дождаться, чтобы Святогор проснулся. Тогда Илья ударил легонько его. Богатырь проснулся и говорит:— Кто это в меня камешками кидается?Тут Илья Муромец подступил еще ближе и говорит:— Приехал я из города Мурома, из села Карачарова. Зовут меня Илья Муромец. Захотел я увидеть вас, но не мог дождаться. Вот и разбудил вас.Святогор-богатырь и говорит:— Зачем я тебе так спонадобился? А Илья отвечает:— Слыхал я про вашу силу великую — вот и хотел посмотреть на вас.— А может быть, тебе охота со мной силами помериться? — Святогор спрашивает.— Нет,— отвечает Илья,— я хорошо знаю, что силами меряться мне с вами никак невозможно.— Коли так, — говорит Святогор,— поедем на гулянье по святым горам.Свистнул он своего коня, прибежал конь и встал перед ним как вкопанный.Илья Муромец подозвал тоже коня, и они поехали вместе.Рассказал Илья, как проживал он в стольном городе Киеве. Внимательно слушал Святогор этот рассказ. А после Илья Муромец спрашивает Святогора:— Почему это искал я вас по всей Руси, но доискаться не мог?— Да потому,— говорит Святогор,— что по Руси я не стал ездить с тех пор, как съехал со святых гор. Вижу — земля гнется подо мной, как повинна. А люди разбегаются от меня, как от зверя страшного. Очень мне было не по мысли, что меня так боятся. Ехал я, ехал и пораздумался: «Эх, много во мне силушки неизбывной! Кабы был столб да в столбе кольцо, завернул бы я кольцо и повернул всю Русскую землю! Только подумал — конь стал. Смотрю — у меня, у самой головы, лежит сумочка переметная, така маленька — и плюнуть некуда. Соскочил я с коня, хотел поднять эту сумочку, взялся правой рукой, как дернул — она не пошевелилася. Взял левой рукой, дернул — она не пошевелилася. Взял я обеими руками ее, как дернул,— увяз в землю по колени. Тогда стало мне понятно: не хочет мать сыра-земля носить меня на себе. Потому не езжу я по Русской земле, а езжу по святым горам.Поехали они оба на эти горы, Илья и Святогор. Ехали они, ехали, видят — на самой вершине горы стоит огромный гроб. Подъехали они к гробу. Святогор и говорит:— А ну, Илья Муромец, померяй этот гроб. Может, он сделан для тебя?Лег Илья Муромец в этот гроб, и оказался он там, как мушка маленька.Тогда Святогор говорит:— Нет, Илья, этот гроб, видно, не про тебя построен.Слезает тут с коня Святогор и сам хочет померять этот гроб.Он в гробу потянулся,— гроб точно по нем был сделанный. Захотел встать Святогор-богатырь из гроба. Но вдруг ослаб весь, и взмолился он Илье Муромцу:— А ну, Илья Муромец, меньшой братец мой, помоги мне вылезти из гроба. А то я совсем ослаб.Илья Муромец подскочил, только хотел Святогора-богатыря поднять, как крышка гроба накрылась глухо-наглухо. Схватил Илья Муромец крышку, хотел ее сорвать своей силой могучей, но сколь ни дергал — крышка и с места не пошевелилась. С досады Илья Муромец схватил свой меч, зачал этот гроб рубить. Как первый раз тяпнул — появился обруч железный, обхватил гроб в круге. Второй раз тяпнул — появился второй обруч железный. Сколько раз он ни тяпал, появлялись все обручья железные. И слышит Илья Муромец — из гроба доносятся глухие слова:— Прощай, Илья Муромец, видно, в последний раз я с тобой по святым горам погулял.Жалко сделалось Илье Муромцу Святогора, видит он— нельзя старшего брата выручить. И слышит, как в последний раз Святогор легко вздохнул и больше уже не откликнулся.Прослезился Илья, поехал прочь со святых гор опять в стольный Киев-град. Побыл там немного. И вот приезжает басурманин с грамотой и вручает ту грамоту князю Владимиру. Понял князь — тут что-то нерадостное. Сорвал печать, начинает читать грамоту, а в грамоте писано: «Идет Батый со своими полчищами великими, Золотой Ордой, а с ним идет Идолище Поганое — сильный богатырь.Вот тут у всех богатырей пропал весь хмелюшко, не знают, что и делать. Как поехать, как встретить им такие великие войска вражеские?Говорит тогда Илья Муромец:— Эх, богатыри могучие, трусливы вы, как зайцы! Вам бы только пировать да бражничать. Что толку в вас? А как приходят силы вражии, так вы трясетесь, как листы на осине. Айдате со мной, едемте встречать силу татарску!Напугалися богатыри, но делать было нечего: приходилось ехать за Ильей Муромцем. Приехали они на свою границу. А на границе стоит заставушка. А в этой заставушке были богатыри-граничники. Тут был и старший Самсон Самсонович, тут был и его помощник Добрыня Никитич, а еще был есаул Алеша Попович. Приехал Илья Муромец к белополотняному шатру, смотрит — стоят три богатыря у заставушки. Увидел богатырь Самсон Илью Муромца, низко с ним раскланялся:— Уж ты здравствуй, Илья Муромец, сколько времени я тебя не видывал? И зачем ты сюда пожаловал на нашу заставушку?А Илья Муромец говорит:— Разве вы не слышали, пограничники, что идет рать-сила великая на нашего князя Владимира?Напугался тут Самсон Самсонович, напугался Добрыня Никитич, а еще пуще напугался есаул Алеша Попович.Илья Муромец тогда говорит:— Разве вы не слыхали, Самсон Самсонович, как проехал здесь в стольный Киев-град басурманин со своей грамотой? Как это вы не видали со своей заставушки?Тогда заговорил Самсон Самсонович:— Ты прости нас, Илья Муромец, как-нибудь мы это времечко проспали, вот и не видали злого басурманина.Сказал здесь Илья Муромец:— Нужно нам дожидать рать-силу великую — басурманскую, надо постоять как полагается за нашу Русску землюшку. Выставьте еще кого вперед (как секрет, все равно).И стали богатыри совет держать, кого выставить. Назначать стал Самсон Самсонович Алешу Поповича. Тогда Илья Муромец стал говорить таковы слова:— Нет, Самсон Самсонович, нельзя назначать Алешу Поповича, у него и так полы долги. Нужно назначить Добрыню Никитича.Поехал Добрыня Никитич вперед и поставил особу заставушку на то место, где должна пройти сила басурманска. Стали ждать-пождать войск басурманскиих, ниоткуда не могли дождаться их. Прошел день, другой, а сил басурманскиих не видно еще.На третий день, чуть только солнце стало брезжить, заметили они с горизонта войска великие. От тех войск затмило солнышко пылью густой. Смотрит Добрыня Никитич и видит,— впереди едет сильный богатырь, а под ним конь весь в золотой сбруе, а сам он — как копна великая. Подъехал он к Добрыне Никитичу, и не знает тот, что делать. И видит — подкидывает богатырь копье долгомерное пониже облака ходячего, повыше лесика стоячего. И ловит богатырь копье другой рукой, а сам приговаривает:— Как легко я копье мечу, так легко буду с Добрыней Никитичем управлятися.Напугался Добрыня Никитич этого богатыря и пустился на коне к своей заставушке, где был Самсон Самсонович с Ильей Муромцем. А сам молит, чтобы конь его не спотыкнулся. Приехал он на заставушку, упал перед Самсон Самсоновичем на колени и говорит таковы слова:— Ты прости меня, Самсон Самсонович, что не мог я привезти головы басурманские на вашу заставушку. И такой тут богатырь к нам пожаловал, что бросает он копье долгомерное чуть пониже облака ходячего, чуть повыше лесика стоячего, а сам приговаривает таковы слова: «Как легко я верчу копьем, так легко буду управлять Добрыней Никитичем. Так и приехал я к вам на заставушку с пустыми руками.Стали совет держать Илья Муромец и все богатыри — кому ехать встречать басурманина. Стали думу думать, стали выбирать. Но кого ни намечали, а Илья Муромец все препятствовал. Назначили Алешу Поповича, а Илья Муромец и тут воспротивился.— Нельзя нам посылать Алешу Поповича: позавидует он на золотую сбрую, на тот момент враги и вышибут из седла его душеньку поповскую.Стали советовать ехать Самсону Самсоновичу. Но и тут Илья Муромец стал говорить таковы слова:— Нет, уж очень стар Самсон Самсонович, надо выбрать нам кого другого.Но никак не могли богатыри никого выбрать. И надумали здесь кинуть жребий — кому встречать басурманина поганого.Как кинули жребий — пал он на Илью Муромца. Оседлал своего коня Илья Муромец, сел на него, простился со своими богатырями и поехал навстречу басурманину поганому.Как подъехал он к нему на одно поприще, так увидел злого басурманина, тот кидал правой рукой копье долгомерное и тут же сам себя расхваливал:— Как легко ворочаю я своим копьем, так легко я буду с Ильей Муромцем управлятися!Не стал много думать Илья Муромец, пришпорил своего коня и пустился на злого татарина. Начался тут бой с утра раннего. Кони их приустали, мечи их притупилися. А богатыри сидят, ни который даже не качается.Наступило уже двенадцать часов дня. Кони богатырские спотыкнулися, и богатыри тут с них свалилися. Поломали они свои копья долгомерные, поломали мечи булатные. Больше нечем стало им рубиться. Тогда они схватились врукопашную. Боролися они так сильно, что от их ног пыль столбом поднималася.Уж солнце близко к закату становилося, как поскользнулся тут Илья Муромец и упал на спину, и насел на него басурманин поганый. Выхватил свой нож из-за пояса и хотел перерезать горло Илье Муромцу. Тут Илья вспомнил про своих старцев — калик перехожих и подумал:«Видно, неладно старцы сказывали, что смерть мне в бою не написана; приходится помирать мне от руки басурманина поганого.Только это подумал, как почувствовал в себе такую силу великую, как когда-то, когда выпил три чары пива хмельного. Освободил он руку правую да как ударит басурманина в грудь поганую. Так и взлетел басурманин повыше лесика стоячего, пониже облака ходячего и воткнулся в землю по груди. Тогда вскакивает Илья Муромец, выхватывает у басурманина нож булатный и отрубает ему голову по самы плечи. Взял он эту голову, воткнул на обломок копья и поехал прямо на заставушку.Приехал он на заставушку — богатыри все удивилися: как Илья Муромец порешил басурманина. Стали ждать-пождать, думали — сейчас войско вражеское придет. Но войска не оказалося. Снялись опять богатыри с заставушки и поехали к князю Владимиру Красно Солнышко. Лишь остались одни пограничники.Привез Илья Муромец в стольный Киев-град князю Владимиру подарочек — голову басурманина поганого.Созывал Владимир-князь всех богатырей и стал угощать их, стал потчевать. И всех богатырей он употчевал и стал награждать всех подарками. Всех наградил, а Илью Муромца, самого главного, позабыл.Илья Муромец на это очень прогневался. Выбежал он тут на белый двор, призвал к себе всю голытьбу пьяную. И стал говорить им таковы слова:— Не пристало мне, крестьянскому богатырю, пировать здесь да бражничать, а пристало мне с вами гулять.Берет он свой тугой лук и накладывает на тетиву ка-лену стрелу. И пускает ту стрелу в золотоверхий дворец. Ударила тут стрела в золотые маковки, и посыпались те маковки на белый двор. А Илья Муромец приказал своей голытьбе подбирать те маковки и купить на них зелена вина.От удара стрелы той зашатался дворец князя Владимира, сделались богатыри ни живы ни мертвы. А сам князь Красно Солнышко на Илью сильно прогневался. Но ему богатырь говорит таковы слова:— Уж ты, князь Красно Солнышко, неладно ты делаешь: всех богатырей угостил, наградил, а Илью Муромца ничем не одарил!Тут понял князь Красно Солнышко, что сделал он неправильно. Взял свою шубу соболиную и выносит на белый двор, подает ее Илье Муромцу и говорит таковы слова:— Не обидься, Илья Муромец, что тебя я не одарил ничем. Вот дарю я тебе свою шубу соболиную.Разгневался Илья Муромец, схватил шубу соболиную. Схватил за рукав, схватил за другой, всю разорвал. Рвет и приговаривает:— Как рвал я басурман поганых, так рву я, князь Владимир, твою шубу соболиную!Князь Владимир возразить ему не осмелился. Знал его силу великую.Пошел Илья Муромец к своим товарищам, накупил на золотые маковки зелена вина и стал угощать голытьбу пьяную. Но в скором времени и эти товарищи ему не понравились. Оседлал он своего коня и отправился из города стольного Киева, не простился с богатырями, не простился с князем Владимиром. Поскакал по Русской земле.Как уехал из Киева Илья Муромец, пришел в Киев хан Идолище Поганое, всех богатырей разогнал, завладел всем царством князя Владимира, а самого князя поставил своим слугой.Трудно было терпеть князю Владимиру от Идолища Поганого, да делать было нечего. Часто думал он об Илье Муромце: «Кабы был здесь Илья Муромец, этого не случилось бы и не служил бы я Идолищу Поганому.Долго так пришлось служить князю Владимиру, а Илье Муромцу про то не было ведомо. Раз как-то ехавши, встретил он одного странника. На этом страннике шляпа была в десять пудов, а клюка у этого странника была в сорок пудов. Повстречался он с Ильей Муромцем и возговорил таковы слова:— Ах ты добрый богатырь Илья Муромец! Ты зачем гуляешь по Русской земле, а не поедешь в стольный Киев-град? В граде Киеве стряслася беда великая. Пошел на Киев хан Идолище Поганое. Богатырей всех из царства повыгнал, завладел царством князя Владимира. А сам князь служит теперь ему.Илья Муромец сказал старцу:— А как называть мне тебя, старче? Старец отвечал:— Зовут меня Иванище. Шляпа моя в десять пудов. Клюка у меня в сорок пудов.Тогда Илья Муромец сказал Иванищу:— Уступи мне свою клюку сорокапудовую. Я поеду в город Киев, угощу там Идолище Поганое.Иванище отдал ему свою клюку с радостью.Взял Илья клюку и поехал к городу стольному Киеву.Когда въехал Илья на белый двор, то первым долгом встретился с князем Владимиром. Как увидал князь Илью Муромца, сразу ему возрадовался и говорит ему таковы слова:— Как долго, Илья Муромец, ты к нам не жаловал, посмотри, что у нас содеялося! На престоле сидит хан Идолище Поганое, а я ему, как слуга, служу.Говорит тогда Илья Муромец:— Погоди ты, князь Красно Солнышко, на меня обижатися. Не просидит у тебя на престоле Идолище Поганое даже и до вечера.Пошел Илья Муромец в палаты белокаменны, где сидел Идолище Поганое. Пришел и стал просить у Идолища Поганого подаяния:— Подай ты, царь, мне, нищему, подаяние — я уж очень скудеюся.— Беги ты на кухню,— говорит Идолище,— там оделяют нищую братию.Но Илья Муромец возговорил:— Я хочу, чтобы вы здесь милостыню мне подали. Тогда Идолище Поганое стал говорить так:— Ты, старче, ходишь по белу свету много, не видал ли когда-нибудь Илью Муромца?— Как не видать мне Илью Муромца, когда мы с ним очень часто видимся?— А какой из себя Илья Муромец? — спрашивает Идолище Поганое.— А коли хочешь видеть Илью Муромца, то гляди на меня, мы с ним на одну колодку сделаны.Тогда говорит Идолище Поганое:— А много ли ест Илья Муромец?— Ест Илья Муромец только лишь по одному калачику, а пьет по одной чарочке.Засмеялся тут Идолище и сказал:— Почему это ваш богатырь Илья Муромец так славится? Вот я так ем очень много. Хлеба съедаю по три каравая, мяса съедаю чуть ли не целого барана, а пью по три чарки большие.А Илья Муромец говорит таковы слова:— Эх, у моего дяди была такова корова — много пила-ела. Однажды так поела, что лопнула. Смотри, чтобы над тобой не стряслась такая причина.Озлился тут Идолище Поганое, схватил свой булатный меч и пустил с силой в Илью Муромца. Илья Муромец отворотился, а меч пробил стену и насквозь вылетел. Тут Илья Муромец, в свою очередь, схватил клюку сорока-пудовую, да как хватит Идолище по маковке. Идолищу Поганому разнес он череп вдребезги.Вышел Илья на двор к князю Владимиру и сказал ему таковы слова:— Уберите вы Идолище Поганое и постановьте все царство по-старому.И опять князь Владимир Красно Солнышко воссел на престол своего царства. Опять стал царствовать. А после задал пир на весь мир.А в то время собирался на службу к князю один молодой боярин, по прозванию Дюк Степанович, и прощался он со своей матерью. Прибыл он к князю Владимиру. Принял его князь Владимир и посадил за стол гулять с богатырями. Стал угощать Дюка Степановича. А Дюк Степанович выпивал так: одну рюмочку выпьет, а другую под стол выльет, один калачик съест, а другой под стол бросит. - сайт Заметил это князь Красно Солнышко и сказал Дюку Степановичу:— А что ты, молодой боярин, одну рюмочку выпиваешь, другую под стол выливаешь, один калачик ешь, другой под стол кидаешь? Разве тебе что не нравится?Отвечает князю Дюк Степанович: — Да, Владимир Красно Солнышко, калачи твои что-то зачерствели, а пиво-то прытко задохнулося. У моей родимой матушки калачики на пекарне пекут все медвяные: один ешь, за вторым рука тянется, второй ешь, третий с ума нейдет. Да и пиво у вас, видно, в бочонках да погребах стоит неприбрано. А у моей матушки пиво подвешено в бочках, на цепях высокиих. Ветры освежают те бочки высокие, пиву-то затхнуться и неколи. Одну чарочку пьешь — за второй сама рука тянется, втору пьешь — третья с ума нейдет. У вас, князь Владимир, и печь полиняла-то. А у нас-то в горнице печи муравлены. А одежи-то у вас, князь Владимир Красно Солнышко, темны, заношены, а у моей матушки одежа каждый день все новая.Тут был один богатырь, за столом сидел, по прозвищу Чурила Пленкович. Слушал Чурила Пленкович эти слова, очень обиделся. И говорит князю Владимиру:— Уж ты князь Владимир Красно Солнышко, дай нам с ним об заклад удариться. Чтобы каждый день мы с ним являлись в новых одежах. Хватит ли у него на целый год одежи новые?Тогда стали бояре совет держать и разрешили им об заклад удариться. И сбилися они об заклад — если у которого на год одежи не хватит — с того голову долой. Стал Дюк Степанович домой собираться, чтобы одежу привезти на целый год. Но Чурила Пленкович тут воспротивился. Говорит он таковы слова:— Не согласен я на то, чтобы отпустить домой Дюка Степановича. Может добыть он платье не то что дома, а в других местах. А пущай-ка он напишет в свой дом бумажку матушке, и она вышлет одежу ему.Дюку Степановичу делать было нечего. Садится он за столы дубовые, берет чернильницу с пером, начинает писать бумажку матушке. И положил ту бумажку в мешок и привязал мешок к седлу Бурки Вещего. И наказал ему так:— Ты беги, Бурка Вещий, ты неси письмо моей матушке. Пущай пришлет она ко мне тюки полные, чтобы одежи хватило мне на каждый день, на круглый год.И вывел он Бурку Вещего и поставил на дорогу родную.Побежал Бурка быстро, как калена стрела из лука пущена. Прибежал Бурка на широкий двор, к Дюка Степановича матушке.Матушка очень напугалася — прибежал конь один-одинешенек, а сынка нигде нетути. Схватила она вещевой мешок, развернула его и видит — в бумажке что-то написано. Как прочитала, так и догадалася: мол, неладно что-то сынок мой наделал. Начала сбирать всю одежу, насчитала как раз на круглый год. Положила она одежу в мешки, привязала мешки к Бурке Вещему, послала его к сынку Дюку Степановичу.Бурка Вещий тут вернулся в скором времени к своему хозяину Дюку Степановичу.Был день Дюку Степановичу назначенный, когда явились богатыри в новых одежонках. И целый год они ходили все в одежах переменныих.И в последний день вошли оба — Дюк Степанович с Чурилой Пленковичем в драгоценных одеждах соболиныих. У Чурилы Пленковича была одежда очень драгоценная, а у Дюка Степановича много лучше: кафтан у Дюка Степановича был с кавалером да с девицей. Как застегнет он свой кафтан, то девица,с молодцом обоймутся, как расстегнет — девица с молодцом поцелуются.Чурила Пленкович стал совет держать:— Рассудите вы, люди добрые! Кто проиграл из нас голову?И стали их судить-рядить, и признали, что Чурила Пленкович пробил об заклад свою голову.Хотели на лобно место его вывести, да заступился здесь Илья Муромец.— Не нужно нам проливать кровь христианскую, а нужно дать Чуриле Пленковичу сильный выговор.Не угомонился тут Чурила Пленкович, стал опять споры затевать, стал биться об заклад по-новому. Богатыри опять стали совет держать. Посоветовали — обратно пущай побьются Дюк с Чурилой об заклад.Чурила Пленкович говорит:— Кто из нас перескочит Днепр-реку на своих лошадях ретивых? Кто не перескочит—тому рубить будут голову.Но и тут Дюк Степанович не струсил, даром что молод был. И поехали они на своих конях Днепр перескакивать. Тут Чурила Пленкович говорит:— Скачи вперед ты, Дюк Степанович. Но тут Илья Муромец воспротивился:— Проиграл ты, Чурила, свою голову, так скачи ты перво-наперво.Чуриле Пленковичу перечить было некогда. Разгорячил он своего коня ретивого, дал он шпоры своему коню под круты бедра. Как взвился его конь высоко и осередь Днепра ударился. Понесла коня река быстрая.Тут Дюк Степанович повысился. Как дал своему коню под круты бедра. Его Бурка Вещий на ту сторону бросился. Подхватил Дюк Степанович Чурилу за кудри черные и вытащил его на ту сторону.Тут-то все богатыри сразу загутарили:— Отруби, Дюк Степанович, Чуриле голову: два раза он проиграл ее.Но Дюк Степанович не хотел этого делать. Так и остался Чурила Пленкович жить по-старому.Вернулись все богатыри в стольный Киев-град к князю Владимиру и уселись все опять за столы дубовые. Стали пить опять напитки медвяные и закуски стали закусывать сахарные.С тех пор стало в Киеве все спокойнее. Никакие враги-басурмане воевать город Киев не решалися. И надумал Илья Муромец поехать погулять по Русской земле.Отъехал он далеко от города Киева. Вдруг встречает он три дороженьки. А на крестах той дорожки лежал огромный камень. И на том камне были три надписи:«Кто поедет вправо — тот будет убит, а кто влево поедет — тот будет богат, а кто прямо поедет — тот будет женат.Илья Муромец тут задумался:«Жениться мне — я уж очень стар, а богатства мне совсем не надобно. Я поеду туда, где убитому быть, на роду мне смерть не написана.Повернул он своего коня сильного, поскакал он дорогой правою.Выезжает он на поляну обширную, а на той поляне стоял могучий дуб. Под тем дубом сидело сорок разбойников. Как увидели они Илью Муромца, сговорились между собой окружить и убить его.Но сказал им Илья Муромец:— А за что вы меня убить хотите? Богатства со мной вовсе нетутка. Конь у меня стоит пятьсот рублей, сбруя у коня стоит сто рублей.И сымает он с плеч лук тугой, вынимает из колчана калену стрелу. И накладывает стрелу на тетивушку. И пускает он стрелу во зеленый дуб. И ударила стрела во зеленый дуб, разлетелся дуб в мелкие дребезги. Очень много разбойников тут поранило. Остальные разбойники все в стороны бросились, так что Илье Муромцу бить стало некого.Вернулся обратно Илья Муромец к камню белому, стер он тут надпись старую. Написал он тут надпись новую: «Ездил Илья Муромец по правой дороге, а убит не был.Теперь думает Илья Муромец: «Надо ехать по той, где женатым быть, а богатства не надобно. И поехал он по прямой дороге.Подъезжает он к большому терему, а в этом терему царевна жила, женихов все к себе заманивала. Зазывала она их в свою спальню новую и клала женихов на кровать пружинную.Взошел Илья Муромец в палаты новые, и подхватила его за белы руки дочерь царская и предложила ему легчи на кровать пружинную. Но Илья Муромец схватил дочерь царскую и положил ее на кровать пружинную. А как положил — сразу провалилась кровать пружинная. Посмотрел вниз Илья Муромец, видит — там подвалы глубокие, а в подвалах людей много оказалось. Побежал Илья Муромец на широкий двор, отыскал он дверь в подвалы глубокие, отбил дверь скорехонько, выпустил людей из подвалов темныих. Все люди тут Илье возмолилися:— Уж ты спаситель наш, Илья Муромец! Спас ты нас от смерти лютоей!Тут схватил Илья Муромец царевну за косу, вытащил ее на широкий двор, приказал он тут разжигать костры, повалить на огонь и сожечь дочь царскую.Поехал обратно Илья Муромец к тому же камню белому. Стирает он тут надпись старую, пишет он тут надпись новую:«Ездил по той дороге Илья Муромец, а женат не был!Теперь Илье Муромцу стало занятно: не поехать ли по третьей дороге? Не будет ли там какой обман?И поехал по третьей дороге Илья Муромец.Увидал Илья Муромец подвалы громадные. А у этих подвалов было колоколов понавешено. Кому нужно богатство — тому за бечеву дернуть надобно. Илья Муромец взял, ударил в колокол. Откуда ни возьмись идет мужичок с золотой клюшкою. Отпирает мужичок подвалы глубокие и говорит таковы слова:— Бери, добрый молодец, богатства, сколь тебе надобно.Взошел тут Илья в подвалы глубокие, посмотрел и удивился: везде золото в беспорядке валяется. Илья Муромец никогда на золото не льстился. Не взял он золота нисколечко и поехал обратно к камню белому. Стер он тут надпись старую, написал надпись новую:«Ездил тут Илья Муромец, а богат не был.На том подвиги Ильи Муромца закончились.А всего Илье Муромцу житья было полтораста лет.
Добавить сказку в Facebook, Вконтакте, Одноклассники, Мой Мир, Твиттер или в Закладки









Русские богатыри. Былины и героические сказки в пересказе И. В. Карнауховой


(8голосов:
4 из 5)
Собранные в одной книге пересказы былин и героических сказок замечательной детской писательницы и собирательницы фольклора Ирины Карнауховой.На высоких холмах стоит Киев-город.В старину опоясывал его земляной вал, окружали рвы.С зелёных холмов киевских далеко было видно. Видны были пригороды и многолюдные сёла, тучные земли пахотные, синяя лента Днепра, золотые пески на левом берегу, сосновые рощи…Пахали под Киевом землю пахари. По берегам реки строили умелые корабельщики лёгкие ладьи, долбили челны дубовые. В лугах и по заводям пасли пастухи круторогий скот.За пригородами и сёлами тянулись леса дремучие. Бродили по ним охотники, добывали медведей, волков, туров — быков рогатых, и мелкого зверя видимо-невидимо.А за лесами раскинулись степи без конца и края. Шло из этих степей на Русь много горюшка: Налетали из них на русские сёла кочевники — жгли и грабили, уводили русских людей в полон.Чтобы беречь от них землю русскую, разбросались по краю степи заставы богатырские, маленькие крепости. Оберегали они путь на Киев, защищали от врагов, от чужих людей.А по степям без устали разъезжали богатыри на могучих конях, зорко всматривались в даль, не видать ли вражеских костров, не слыхать ли топота чужих коней.Дни и месяцы, годы, десятилетия оберегал землю родную Илья Муромец, ни дома себе не построил, ни семьи не завел. И Добрыня, и Алёша, и Дунай Иванович — всё в степи да в чистом поле правили службу воинскую. Изредка собирались они к князю Владимиру на двор — отдохнуть, попировать, гусляров послушать, друг о друге узнать.Коль тревожно время, нужны богатыри-воины, с честью встречает их Владимир-князь с княгиней Апраксией. Для них печи топятся, в гридне — гостиной горнице — для них столы ломятся от пирогов, калачей, жареных лебедей, от вина, браги, мёду сладкого. Для них на лавках барсовы шкуры лежат, медвежьи на стенах развешаны.Но есть у князя Владимира и погреба глубокие, и замки железные, и клети каменные. Чуть что не по нём, не вспомнит князь о ратных подвигах, не посмотрит на честь богатырскую…Зато в чёрных избах по всей Руси простой народ богатырей любит, славит и чествует. Ржаным хлебом с ним делится, в красный угол сажает и поёт песни про славные подвиги — о том, как берегут, защищают богатыри родную Русь!Слава, слава и в наши дни богатырям-защитникам Родины!Высока высота поднебесная,
Широко раздолье по всей земле.
Глубоки омуты Днепровские,А и сильные, могучие богатыри на славной Руси!

Вольга Всеславьевич

Закатилось красное солнышко за горы высокие, рассыпались по небу частые звёздочки, родился в ту пору на матушке-Руси молодой богатырь — Вольга Всеславьевич. Запеленала его мать в красные пелёнки, завязала золотыми поясами, положила в резную колыбель, стала над ним песни петь.Только час проспал Вольга, проснулся, потянулся — лопнули золотые пояса, разорвались красные пелёнки, у резной колыбели днище выпало. А Вольга на ноги стал, да и говорит матери:— Сударыня матушка, не пеленай ты меня, не свивай ты меня, а одень меня в латы крепкие, в шлем позолоченный да дай мне в правую руку палицу, да чтобы весом была палица в сто пудов.Испугалась мать, а Вольга растёт не по дням, не по часам, а по минуточкам.Вот подрос Вольга до пяти годов. Другие ребята в такие годы только в чурочки играют, а Вольга научился уже грамоте — писать и считать и книги читать. Как исполнилось ему шесть лет, пошёл он по земле гулять. От его шагов земля заколебалась. Услыхали звери и птицы его богатырскую поступь, испугались, попрятались. Туры-олени в горы убежали, соболя-куницы в норы залегли, мелкие звери в чащу забились, спрятались рыбы в глубокие места.Стал Вольга Всеславьевич обучаться всяким хитростям.Научился он соколом по небу летать, научился серым волком обёртываться, оленем по горам скакать.Вот исполнилось Вольге пятнадцать лет. Стал он собирать себе товарищей. Набрал дружину в двадцать девять человек, — сам Вольга в дружине тридцатый. Всем молодцам по пятнадцати лет, все могучие богатыри. У них кони быстрые, стрелы меткие, мечи острые.Собрал свою дружину Вольга и поехал с ней в чистое поле, в широкую степь. Не скрипят за ними возы с поклажей, не везут за ними ни постелей пуховых, ни одеял меховых, не бегут за ними слуги, стольники, поварники…Для них периной — сухая земля, подушкой — седло черкасское, еды в степи, в лесах много-был бы стрел запас да кремень и огниво.Вот раскинули молодцы в степи стан, развели костры, накормили коней. Посылает Вольга младших дружинников в дремучие леса:— Берите вы сети шелковые, ставьте их в тёмном лесу по самой земле и ловите куниц, лисиц, чёрных соболей, будем дружине шубы запасать.Разбрелись дружинники по лесам. Ждёт их Вольга день, ждёт другой, третий день к вечеру клонится. Тут приехали дружинники невеселы: о корни ноги сбили, о колючки платье оборвали, а вернулись в стан с пустыми руками. Не попалась им в сети ни одна зверушка.Рассмеялся Вольга:— Эх вы, охотнички! Возвращайтесь в лес, становитесь к сетям да смотрите, молодцы, в оба.Ударился Вольга оземь, обернулся серым волком, побежал в леса. Выгнал он зверя из нор, дупел, из валежника, погнал в сети и лисиц, и куниц, и соболей. Он и мелким зверьком не побрезговал, наловил к ужину серых заюшек.Воротились дружинники с богатой добычей.Накормил-напоил дружину Вольга, да ещё и обул, одел. Носят дружинники дорогие шубы соболиные, на перемену у них есть и шубы барсовые. Не нахвалятся Вольгой, не налюбуются.Вот время идёт да идёт, посылает Вольга средних дружинников:— Наставьте вы силков в лесу на высоких дубах, наловите гусей, лебедей, серых уточек.Рассыпались богатыри по лесу, наставили силков, думали с богатой добычей домой прийти, а не поймали даже серого воробья.Вернулись они в стан невеселы, ниже плеч буйны головы повесили. От Вольги глаза прячут, отворачиваются. А Вольга над ними посмеивается:— Что без добычи вернулись, охотнички? Ну ладно, будет вам чем попировать. Идите к силкам да смотрите зорко.Ударился Вольга оземь, взлетел белым соколом, поднялся высоко под самое облако, грянул вниз на всякую птицу поднебесную. Бьёт он гусей, лебедей, серых уточек, только пух от них летит, словно снегом землю кроет. Кого сам не побил, того в силки загнал.Воротилися богатыри в стан с богатой добычей. Развели костры, напекли дичины, запивают дичину ключевой водой, Вольгу похваливают.Много ли, мало ли времени прошло, посылает снова Вольга своих дружинников:— Стройте вы лодки дубовые, вейте невода шелковые, поплавки берите кленовые, выезжайте вы в синее море, ловите сёмгу, белугу, севрюжину.Ловили дружинники десять дней, а не поймали и мелкого ёршика. Обернулся Вольга зубастой щукой, нырнул в море, выгнал рыбу из глубоких ям, загнал в невода шелковые. Привезли молодцы полные лодки и сёмги, и белуги, и усатых сомов.Гуляют дружинники по чистому полю, ведут богатырские игры. стрелы мечут, на конях скачут, силой богатырской меряются…Вдруг услышал Вольга, что турецкий царь Салтан Бекетович на Русь войной собирается.Разгорелось его молодецкое сердце, созвал он дружинников и говорит:— Полно вам бока пролёживать, полно силу нагуливать, пришла пора послужить родной земле, защитить Русь от Салтана Бекетовича. Кто из вас в турецкий стан проберётся, Салтановы помыслы узнает?Молчат молодцы, друг за друга прячутся: старший-за среднего. средний — за младшего, а младший и рот закрыл.Рассердился Вольга:— Видно, надо мне самому идти!Обернулся он туром — золотые рога. Первый раз скакнул — версту проскочил, второй раз скакнул — только его и видели.Доскакал Вольга до турецкого царства, обернулся серым воробушком, сел на окно к царю Салтану и слушает. А Салтан по горнице похаживает, узорчатой плёткой пощёлкивает и говорит своей жене Азвяковне:— Я задумал идти войной на Русь. Завоюю девять городов, сам сяду князем в Киеве, девять городов раздам девяти сыновьям, тебе подарю соболий шушун.А царица Азвяковна невесело глядит:— Ах, царь Салтан, нынче мне плохой сон виделся: будто бился в поле чёрный ворон с белым соколом. Белый сокол чёрного ворона закогтил, перья на ветер выпустил. Белый сокол-это русский богатырь Вольга Всеславьевич, чёрный ворон — ты, Салтан Бекетович. Не ходи ты на Русь. Не взять тебе девяти городов, не княжить в Киеве.Рассердился царь Салтан, ударил царицу плёткою:— Не боюсь я русских богатырей, буду я княжить в Киеве. Тут Вольга слетел вниз воробушком, обернулся горностаюшкой. У него тело узкое, зубы острые.Побежал горностай по царскому двору, пробрался в глубокие подвалы царские. Там у луков тугих тетиву пооткусывал, у стрел древки перегрыз, сабли повыщербил, палицы дугой согнул.Вылез горностаи из подвала, обернулся серым волком, побежал на царские конюшни — всех турецких коней загрыз, задушил.Выбрался Вольга из царского двора, обернулся ясным соколом, полетел в чистое поле к своей дружине, разбудил богатырей:— Эй, дружина моя храбрая, не время теперь спать, пора вставать! Собирайтесь в поход к Золотой Орде, к Салтану Бекетовичу!Подошли они к Золотой Орде, а кругом Орды — стена каменная высокая. Ворота в стене железные, крюки-засовы медные, у ворот караулы бессонные — не перелететь, не перейти, ворот не выломать.Запечалились богатыри, задумались: «Как одолеть стену высокую ворота железные?Молодой Вольга догадался: обернулся малой мошкой, всех молодцов обернул мурашками, и пролезли мурашки под ворота ми. А на той стороне стали воинами.Ударили они на Салтанову силу, словно гром с небес. А у турецкого войска сабли затуплены, мечи повыщерблены. Тут турецкое войско на убег пошло.Прошли русские богатыри по Золотой Орде, всю Салтанову силу кончили.Сам Салтан Бёкетович в свой дворец убежал, железные двери закрыл, медные засовы задвинул.Как ударил в дверь ногой Вольга, все запоры-болты вылетели. железные двери лопнули.Зашёл в горницу Вольга, ухватил Салтана за руки:— Не бывать тебе, Салтан, на Руси, не жечь, не палить русские города, не сидеть князем в Киеве.Ударил его Вольга о каменный пол и расшиб Салтана до смерти.— Не хвались. Орда, своей силой, не иди войной на Русь-матушку!

Микула Селянинович

Ранним утром, ранним солнышком собрался Вольга брать данных подати с городов торговых Гурчевца да Ореховца.Села дружина на добрых коней, на каурых жеребчиков и в путь отправилась. Выехали молодцы в чистое поле, в широкое раздолье и услышали в поле пахаря. Пашет пахарь, посвистывает, лемехи по камешкам почиркивают. Будто пахарь где-то рядышком соху ведёт.Едут молодцы к пахарю, едут день до вечера, а не могут до него доскакать. Слышно, как пахарь посвистывает, слышно, как сошка поскрипывает, как лемешки почиркивают, а самого пахаря и глазом не видать.Едут молодцы другой день до вечера, так же всё пахарь посвистывает, сошенька поскрипывает, лемешки почиркивают, а пахаря нет как нет.Третий день идёт к вечеру, тут только молодцы до пахаря доехали. Пашет пахарь, понукивает, на кобылку свою погукивает. Борозды кладёт как рвы глубокие, из земли дубы вывёртывает, камни-валуны в сторону отбрасывает. Только кудри у пахаря качаются, шёлком по плечам рассыпаются.А кобылка у пахаря немудрая, а соха у него кленовая, гужи шелковые. Подивился на него Вольга, поклонился учтиво:— Здравствуй, добрый человек, в поле трудничек!— Здоров будь, Вольга Всеславьевич! Куда путь держишь?— Еду в города Гурчевец да Ореховец — собирать с торговых людей дани-подати.— Эх, Вольга Всеславьевич, в тех городах живут всё разбойники, дерут шкуру с бедного пахаря, собирают за проезд по дорогам пошлины. Я поехал туда соли купить, закупил соли три мешка, каждый мешок сто пудов, положил на кобылку серую и домой к себе направился. Окружили меня люди торговые, стали брать с меня подорожные денежки. Чем я больше даю, тем им больше хочется. Рассердился я, разгневался, заплатил им шелковою плёткою. Ну, который стоял, тот сидит, а который сидел, тот лежит.Удивился Вольга, поклонился пахарю:— Ай же ты, славный пахарь, могучий богатырь, поезжай ты со мной за товарища.— Что ж, поеду, Вольга Всеславьевич, надо им наказ дать — других мужиков не обижать.Снял пахарь с сохи гужи шелковые, распряг кобылку серую, сел на неё верхом и в путь отправился.Проскакали молодцы полпути. Говорит пахарь Вольге Всеславьевичу:— Ох, неладное дело мы сделали, в борозде соху оставили. Ты пошли молодцов-дружинников, чтобы сошку из борозды выдернули, землю бы с неё вытряхнули, положили бы соху под ракитовый куст.Послал Вольга трёх дружинников.Вертят сошку они и так и сяк, а не могут сошку от земли поднять.Послал Вольга десять витязей. Вертят сошку они в двадцать рук, а не могут с места содрать.Тут поехал Вольга со всей дружиной. Тридцать человек без еди ного облепили сошку со всех сторон, понатужились, по колена в землю ушли, а сошку и на волос не сдвинули.Слез с кобылки тут пахарь сам, взялся за сошку одной рукой. из земли её выдернул, из лемешков землю вытряхнул. Лемехи травой вычистил.Дело сделали и поехали богатыри дальше путём-дорогою.Вот подъехали они под Гурчевец да Ореховец. А там люди торговые хитрые как увидели пахаря, подсекли брёвна дубовые на мосту через речку Ореховец.Чуть взошла дружина на мост, подломились брёвна дубовые, стали молодцы в реке тонуть, стала гибнуть дружина храбрая, стали кони, люди на дно идти.Рассердились Вольга с Микулой, разгневались, хлестнули своих добрых коней, в один скок реку перепрыгнули. Соскочили на тот бережок, да и начали злодеев чествовать.Пахарь плетью бьёт, приговаривает:— Эх вы, жадные люди торговые! Мужики города хлебом кормят, мёдом поят, а вы соли им жалеете!Вольга палицей жалует за дружинников, за богатырских коней. Стали люди гурчевецкие каяться:— Вы простите нас за злодейство, за хитрости. Берите с нас дани-подати, и пускай едут пахари за солью, никто с них гроша не потребует.Взял Вольга с них дани-подати за двенадцать лет, и поехали богатыри домой.Спрашивает пахаря Вольга Всеславьевич:— Ты скажи мне, русский богатырь, как зовуг тебя, величают по отчеству?— Поезжай ко мне, Вольга Всеславьевич, на мои крестьянский двор, так узнаешь, как меня люди чествуют.Подъехали богатыри к полю. Вытащил пахарь сошеньку, распахал широкое полюшко, засеял золотым зерном…Ещё заря горит, а у пахаря поле колосом шумит. Тёмная ночь идёт — пахарь хлеб жнёт. Утром вымолотил, к полудню вывеял, к обеду муки намолол, пироги завёл. К вечеру созвал народ на почестей пир.Стали люди пироги есть, брагу пить да пахаря похваливать:Ай спасибо тебе, Микула Селянинович!

Святогор-богатырь

Высоки на Руси Святые горы, глубоки их ущелья, страшны пропасти; Не растут там ни берёзка, ни дуб, ни сосна, ни зелёная трава. Там и волк не пробежит, орёл не пролетит, — муравью и тому поживиться на голых скалах нечем.Только богатырь Святогор разъезжает между утёсов на своём могучем коне. Через пропасти конь перескакивает, через ущелья перепрыгивает, с горы на гору переступает.Ездит старый по Святым горам.
Тут колеблется мать сыра земля,
Осыпаются камни в пропасти,
Выливаются быстры реченьки.Ростом богатырь Святогор выше тёмного леса, головой облака подпирает, скачет по горам — горы под ним шатаются, в реку заедет — вся вода из реки выплеснется. Ездит он сутки, другие, третьи ,- остановится, раскинет шатёр — ляжет, выспится, и снова по горам его конь бредёт.Скучно Святогору-богатырю, тоскливо старому: в горах не с кем слова перемолвить, не с кем силой помериться.Поехать бы ему на Русь, погулять бы с другими богатырями, побиться с врагами, растрясти бы силу, да вот беда: не держит его земля, только каменные утёсы святогорские под его тяжестью не рушатся, не падают, только их хребты не трещат под копытами его коня богатырского.Тяжко Святогору от своей силы, носит он ее как трудное бремя. Рад бы половину силы отдать, да некому. Рад бы самый тяжкий труд справить, да труда по плечу не находится. За что рукой ни возьмётся — всё в крошки рассыплется, в блин расплющится.Стал бы он леса корчевать, да для него леса — что луговая трава Стал бы он горы ворочать, да это никому не надобно…Так и ездит он один по Святым горам, голову от тоски ниже гнёт…— Эх, найти бы мне земную тягу, я бы в небо кольцо вбил, привязал к кольцу цепь железную; притянул бы небо к земле, повернул бы землю краем вверх, небо с землёй смешал — поистратил бы немного силушки!Да где её — тягу — найти!Едет раз Святогор по долине между утёсов, и вдруг-впереди живой человек идёт!Идёт невзрачный мужичок, лаптями притоптывает, на плече несёт перемётную суму.Обрадовался Святогор: будет с кем словом перемолвиться, — стал мужичка догонять.Тот идёт себе, не спешит, а Святогоров конь во всю силу скачет, да догнать мужика не может. Идёт мужичок, не торопится, сумочку с плеча на плечо перебрасывает. Скачет Святогор во всю прыть-всё прохожий впереди! Едет шагом — всё не догнать!Закричал ему Святогор:— Эй, прохожий молодец, подожди меня! Остановился мужичок, сложил свою сумочку наземь. Подскакал Святогор, поздоровался и спрашивает:— Что это у тебя за ноша в этой сумочке?— А ты возьми мою сумочку, перекинь через плечо да и пробеги с ней но полю.Рассмеялся Святогор так, что горы затряслись; хотел сумочку плёткой поддеть, а сумочка не сдвинулась, стал копьём толкать — не шелохнётся, пробовал пальцем поднять-не поднимается…Слез Святогор с коня, взял правой рукой сумочку — на волос не сдвинул. Ухватил богатырь сумочку двумя руками, рванул изо всей силы — только до колен поднял. Глядь — а сам по колено в землю ушёл, по лицу не пот, а кровь течёт, сердце замерло…Бросил Святогор сумочку, на землю упал,- по горам-долам гул пошёл.Еле отдышался богатырь.— Ты скажи мне, что у тебя в сумочке положено? Скажи, научи, я о таком чуде не слыхал. Сила у меня непомерная, а я такой песчинки поднять не могу!— Почему не сказать — скажу: в моей маленькой сумочке вся тяга земная лежит.Опустил Спятогор голову:— Вот что значит тяга земная. А кто ты сам и как зовут тебя, прохожий человек?— Пахарь я, Микула Селянинович.— Вижу я, добрый человек, любит тебя мать сыра земля! Может, ты мне про судьбу мою расскажешь? Тяжко мне одному по горам скакать, не могу я больше так на свете жить.— Поезжай, богатырь, до Северных гор. У тех гор стоит железная кузница. В той кузнице кузнец всем судьбу куёт, у него и про свою судьбу узнаешь.Вскинул Микула Селянинович сумочку на плечо и зашагал прочь. А Святогор на коня вскочил и поскакал к Северным горам. Ехал-ехал Святогор три дня, три ночи, трое суток спать не ложился — доехал до Северных гор. Тут утёсы ещё голей, пропасти ещё черней, реки глубокие бурливее…Под самым облаком, на голой скале увидал Святогор железную кузницу. В кузнице яркий огонь горит, из кузницы чёрный дым валит, звон-стук по всей округе идёт.Зашёл Святогор в кузницу и видит: стоит у наковальни седой старичок, одной рукой мехи раздувает, другой — молотом по наковальне бьёт, а на наковальне-то не видно ничего.— Кузнец, кузнец, что ты, батюшка, куёшь?— Подойди поближе, наклонись пониже! Нагнулся Святогор, поглядел и удивился: куёт кузнец два тонких волоса.— Что это у тебя, кузнец?— Вот два волоса окую, волос с волосом совью — два человека и женятся.— А на ком мне жениться судьба велит?— Твоя невеста на краю гор в ветхой избушке живёт.Поехал Святогор на край гор, нашёл ветхую избушку. Вошёл в неё богатырь, положил на стол подарок-сумку с золотом. Огляделся Святогор и видит: лежит недвижно на лавке девушка, вся корой и струпьями покрыта, глаз не открывает.Жаль её стало Святогору. Что так лежит и мучается? И смерть не идёт, и жизни нету.Выхватил Святогор свой острый меч, хотел ударить девушку, да рука не поднялась. Упал меч на дубовый пол.Святогор выскочил из избушки, на коня сел и поскакал к Святым горам.А девушка тем временем глаза открыла и видит: лежит на полу богатырский меч, на столе — мешок золота, а с неё вся кора свалилась, и тело у неё чистое, и силы у неё прибыли.Встала она, прошлась по горенке, вышла за порог, .нагнулась над озерком и ахнула: смотрит на неё из озера девица-красавица — и статна, и бела, и румяна, и очи ясные, и косы русые!Взяла она золото, что на столе лежало, построила корабли, нагрузила товарами и пустилась по синему морю торговать, счастье искать.Куда бы ни приехала, — весь народ бежит товары покупать, на красавицу любоваться. Слава о ней по всей Руси идёт:Вот доехала она до Святых гор, слух о ней и до Святогора дошёл. Захотелось ему тоже на красавицу поглядеть. Взглянул он на неё, и полюбилась ему девушка.— Вот это невеста по мне, за эту я посватаюсь! Полюбился и Святогор девушке.Поженились они, и стала жена Святогору про свою прежнюю жизнь рассказывать, как она тридцать лет лежала, корой покрытая, как вылечилась, как деньги на столе нашла.Удивился Святогор, да ничего жене не сказал.Бросила девушка торговать, по морям плавать, стала жить со Святогором на Святых горах.

Алёша Попович и Тугарин Змеевич

В славном городе Ростове у ростовского попа соборного был один-единственный сын. Звали его Алёша, прозывали по отцу Поповичем.Алёша Попович грамоте не учился, за книги не садился, а учился с малых лет копьём владеть, из лука стрелять, богатырских коней укрощать. Силон Алёша не большой богатырь, зато дерзостью да хитростью взял. Вот подрос Алёша Попович до шестнадцати лет, и скучно ему стало в отцовском доме.Стал он просить отца отпустить его в чистое поле, в широкое раздолье, по Руси привольной поездить, до синего моря добраться, в лесах поохотиться. Отпустил его отец, дал ему коня богатырского, саблю, копьё острое да лук со стрелами. Стал Алёша коня седлать, стал приговаривать:— Служи мне верно, богатырский конь. Не оставь меня ни мёртвым, ни раненым серым волкам на растерзание, чёрным воронам на расклевание, врагам на поругание! Где б мы ни были, домой привези!Обрядил он своего коня по-княжески. Седло черкасское, подпруга шелковая, узда золочёная.Позвал Алёша с собой любимого друга Екима Ивановича и поутру в субботу из дому выехал искать себе богатырской славы.Вот едут верные друзья плечо в плечо, стремя в стремя, по сторонам поглядывают. Никого в степи не видно-ни богатыря, с кем бы силой помериться, ни зверя, чтоб поохотиться. Раскинулась под солнцем русская степь без конца, без края, и шороха в ней не слыхать, в небе птицы не видать. Вдруг видит Алёша — лежит на кургане камень, а на камне что-то написано. Говорит Алёша Екиму Ивановичу:— Ну-ка, Екимушка, прочитай, что на камне написано. Ты хорошо грамотный, а я грамоте не обучен и читать не могу.Соскочил Еким с коня, стал на камне надпись разбирать.— Вот, Алёшенька, что на камне написано: правая дорога ведёт к Чернигову, левая дорога в Киев, к князю Владимиру, а прямо дорога — к синему морю, к тихим заводям.— Куда же нам, Еким, путь держать?— К синему морю ехать далеко, к Чернигову ехать незачем: там калачницы хорошие. Съешь один калач — другой захочется, съешь другой — на перину завалишься, не сыскать нам там богатырской славы. А поедем мы к князю Владимиру, может, он нас в свою дружину возьмёт.— Ну, так завернём, Еким, на левый путь.Завернули молодцы коней и поехали по дороге к Киеву.Доехали они до берега Сафат-реки, поставили белый шатёр. Алёша с коня соскочил, в шатёр вошёл, лёг на зелёную траву и заснул крепким сном. А Еким коней расседлал, напоил, прогулял, стреножил и в луга пустил, только тогда отдыхать пошёл.Утром-светом проснулся Алёша, росой умылся, белым полотенцем вытерся, стал кудри расчёсывать.А Еким вскочил, за конями сходил, попоил их, овсом покормил заседлал и своего и Алёшиного.Снова молодцы в путь пустились.Едут-едут, вдруг видят — среди степи идёт старичок. Нищий странник — калика перехожая. На нём лапти из семи шелков сплетённые, на нём шуба соболиная, шапка греческая, а в руках дубинка дорожная.Увидал он молодцов, загородил им путь:— Ой вы, молодцы удалые, вы не ездите за Сафат-реку. Стал там станам злой враг Тугарин, Змея сы.н. Вышиной он как высокий дуб, меж плечами косая сажень, между глаз можно стрелу положить. У него крылатый конь — как лютый зверь: из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит. Не езжайте туда, молодцы!Екимушка на Алёшу поглядывает, а Алёша распалился, разгневался:— Чтобы я да всякой нечисти дорогу уступил! Не могу я его взять силой, возьму хитростью. Братец мой, дорожный странничек, дай ты мне на время твоё платье, возьми мои богатырские доспехи, помоги мне с Тугарином справиться.— Ладно, бери, да смотри, чтобы беды не было: он тебя в один глоток проглотить может.— Ничего, как-нибудь справимся!Надел Алёша цветное платье и пошёл пешком к Сафат-реке. Идёт. на дубинку опирается, прихрамывает…Увидел его Тугарин Змеевич, закричал так, что дрогнула земля, согнулись высокие дубы, воды из реки выплеснулись, Алёша еле жив стоит, ноги у него подкашиваются.— Гей, — кричит Тугарин, — гей, странничек, не видал ли ты Алё-шу Поповича? Мне бы хотелось его найти, да копьём поколоть, да огнём пожечь.А Алёша шляпу греческую на лицо натянул, закряхтел, застонал и отвечает стариковским голосом:— Ох-ох-ох, не гневись на меня, Тугарин Змеевич! Я от старости оглох, ничего не слышу, что ты мне приказываешь. Подъезжай ко мне поближе, к убогому.Подъехал Тугарин к Алёше, наклонился с седла, хотел ему в ухо гаркнуть, а Алеша ловок, увёртлив был, — как хватит его дубинкой между глаз, — так Тугарин без памяти на землю пал.Снял с него Алёша дорогое платье, самоцветами расшитое, не дешевое платье, ценой в сто тысяч, на себя надел. Самого Тугарина к седлу приторочил и поехал обратно к своим друзьям.А так Еким Иванович сам не свой, рвётся Алёше помочь, да нельзя в богатырское дело вмешиваться, Алёшиной славе мешать.Вдруг видит Еким— скачет конь что лютый зверь, на нём в дорогом платье Тугарин сидит.Разгневался Еким, бросил наотмашь свою палицу в тридцать пудов прямо в грудь Алёше Поповичу. Свалился Алёша замертво.А Еким кинжал вытащил, бросился к упавшему, хочет добить Тугарина… И вдруг видит- перед ним Алёша лежит…Грянулся наземь Еким Иванович, горько расплакался:— Убил я, убил своего брата названого, дорогого Алёшу Поповича!Стали они с каликой Алёшу трясти, качать, влили ему в рот питья заморского, растирали травами лечебными. Открыл глаза Алёша, встал на ноги, на ногах стоит-шатается.Еким Иванович от радости сам не свой.Снял он с Алёши платье Тугарина, одел его в богатырские доспехи, отдал калике его добро. Посадил Алёшу на коня, сам рядом пошёл: Алёшу поддерживает.Только у самого Киева Алёша в силу вошёл.Подъехали они к Киеву в воскресенье, к обеденной поре. Заехали на княжеский двор, соскочили с коней, привязали их к дубовым столбам и вошли в горницу.Князь Владимир их ласково встречает.— Здравствуйте, гости милые, вы откуда ко мне приехали? Как зовут вас по имени, величают по отчеству?— Я из города Ростова, сын соборного попа Леонтия. А зовут меня Алёшей Поповичем. Ехали мы чистой степью, повстречали Тугарина Змеевича, он теперь у меня в тороках висит.Обрадовался Владимир-князь:— Ну и богатырь ты, Алёшенька! Куда хочешь за стол садись: хочешь-рядом со мной, хочешь-против меня, хочешь-рядом с княгинею.Алёша Попович не раздумывал, сел он рядом с княгинею. А Еким Иванович у печки стал.Крикнул князь Владимир прислужников:— Развяжите Тугарина Змеевича, принесите сюда в горницу! Только Алёша взялся за хлеб, за соль — растворились двери гостиницы, внесли двенадцать конюхов на золотой доске Тугарина, посадили рядом с князем Владимиром.Прибежали стольники, принесли жареных гусей, лебедей, принесли ковши мёду сладкого.А Тугарин неучтиво себя ведёт, невежливо. Ухватил лебёдушку и с костями съел, по ковриге целой за щеку запихивает. Сгрёб пироги сдобные да в рот побросал, за один дух десять ковшей мёду в глотку льет.Не успели гости кусочка взять, а уже на столе только косточки.Нахмурился Алёша Попович и говорит:— У моего батюшки попа Леонтия была собака старая и жадная. Ухватила она большую кость да и подавилась. Я её за хвост схватил, под гору метнул — то же будет от меня Тугарину.Потемнел Тугарин, как осенняя ночь, выхватил острый кинжал и метнул его в Алёшу Поповича.Тут бы Алёше и конец пришёл, да вскочил Еким Иванович, на лету кинжал перехватил.— Братец мой, Алёша Попович, сам изволишь в него нож бросать или мне позволишь?— И сам не брошу, и тебе не позволю: неучтиво у князя в горнице ссору вести. А переведаюсь я с ним завтра в чистом поле, и не быть Тугарину живому завтра к вечеру.Зашумели гости, заспорили, стали заклад держать, всё за Туга-рина ставят-и корабли, и товары, и деньги.За Алёшу ставят только княгиня Апраксия да Еким Иванович.Встал Алёша из-за стола, поехал с Екимом в свой шатёр на Са-фат-реке. Всю ночь Алёша не спит, на небо смотрит, подзывает тучу грозовую, чтоб смочила дождём Тугариновы крылья. Утром-светом прилетел Тугарин, над шатром вьётся, хочет сверху ударить. Да не зря Алёша не спал: налетела туча громовая, грозовая, пролилась дождём, смочила Тугаринову коню могучие крылья. Грянулся конь наземь, по земле поскакал.Алёша крепко в седле сидит, острой сабелькой помахивает.Заревел Тугарин так, что лист с деревьев посыпался:— Тут тебе, Алёшка, конец: захочу — огнём спалю, захочу — конём потопчу, захочу — копьём заколю!Подъехал к нему Алёша поближе и говорит:— Что же ты, Тугарин, обманываешь?! Бились мы с тобой об заклад, что один на один силой померяемся, а теперь за тобой стоит сила несметная!Оглянулся Тугарин назад, хотел посмотреть, какая сила за ним стоит, а Алёше только того и надобно. Взмахнул острой саблей и отсек ему голову!Покатилась голова на землю, как пивной котёл, загудела земля-матушка! Соскочил Алёша, хотел взять голову, да не мог от земли на вершок поднять. Крикнул Алёша Попович зычным голосом:— Эй вы, верные товарищи, помогите голову Тугарина с земли поднять!Подъехал Еким Иванович с товарищами, помог Алёше Поповичу голову Тугарина на богатырского коня взвалить.Как приехали они к Киеву, заехали на княжеский двор, бросили среди двора чудище.Вышел князь Владимир с княгинею, приглашал Алешу за княжеский стол, говорил Алеше ласковые слова:— Живи ты, Алёша, в Киеве, послужи мне, князю Владимиру. Я тебя, Алёша, пожалую.Остался Алёша в Киеве дружинником.Так про молодого Алёшу старину поют, чтобы добрые люди слушали:Наш Алёша роду поповского,
Он и храбр и умен, да нравом сварлив.
Он не так силён, как напуском смел.

Про Добрыню Никитича и Змея Горыныча

Жила-была под Киевом вдова Мамелфа Тимофеевна. Был у неё любимый сын — богатырь Добрынюшка. По всему Киеву о Добрыне слава шла: он и статен, и высок, и грамоте обучен, и в бою смел, и на пиру весел. Он и песню сложит, и на гуслях сыграет, и умное слово скажет. Да и нрав Добрыни спокойный, ласковый. Никого он не заругает, никого зря не обидит. Недаром прозвали его «тихий Добрынюшка.Вот раз в жаркий летний день захотелось Добрыне в речке искупаться. Пошёл он к матери Мамелфе Тимофеевне:— Отпусти меня, матушка, съездить к Пучай-реке, в студёной воде искупаться,- истомила меня жара летняя.Разохалась Мамелфа Тимофеевна, стала Добрыню отговаривать:— Милый сын мой Добрынюшка, ты не езди к Пучай-реке. Пучай-река свирепая, сердитая. Из первой струйки огонь сечёт, из второй струйки искры сыплются, из третьей струйки дым столбом валит.— Хорошо, матушка, отпусти хоть по берегу поездить, свежим воздухом подышать.Отпустила Добрыню Мамелфа Тимофеевна.Надел Добрыня платье дорожное, покрылся высокой шляпой греческой, взял с собой копьё да лук со стрелами, саблю острую да плёточку.Сел на доброго коня, позвал с собой молодого слугу да в путь и отправился. Едет Добрыня час-другой; жарко палит солнце летнее, припекает Добрыне голову. Забыл Добрыня, что ему матушка наказывала, повернул коня к Пучай-реке.От Пучай-реки прохладой несёт.Соскочил Добрыня с коня, бросил поводья молодому слуге:— Ты постой здесь, покарауль коня.Снял он с головы шляпу греческую, снял одежду дорожную, всё оружие на коня сложил и в реку бросился.Плывёт Добрыня по Пучай-реке, удивляется:— Что мне матушка про Пучай-реку рассказывала? Пучай-река не свирепая, Пучай-река тихая, словно лужица дождевая.Не успел Добрыня сказать — вдруг потемнело небо, а тучи на небе нет, и дождя-то нет, а гром гремит, и грозы-то нет, а огонь блестит…Поднял голову Добрыня и видит, что летит к нему Змей Горыныч, страшный змей о трёх головах, о семи когтях, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит, медные когти на лапах блестят.Увидал Змей Добрыню, громом загремел:— Эх, старые люди пророчили, что убьёт меня Добрыня Никитич, а Добрыня сам в мои лапы пришёл. Захочу теперь-живым сожру, захочу-в своё логово унесу, в плен возьму. Немало у меня в плену русских людей, не хватало только Добрыни.А Добрыня говорит тихим голосом:— Ах ты, змея проклятая, ты сначала возьми Добрынюшку, потом и хвастайся, а пока Добрыня не в твоих руках.Хорошо Добрыня плавать умел; он нырнул на дно, поплыл под водой, вынырнул у крутого берега, выскочил на берег да к коню своему бросился. А коня и след простыл: испугался молодой слуга рыка змеиного, вскочил на коня да и был таков. И увёз всё оружье Добрынине.Нечем Добрыне со Змеем Горынычем биться.А Змей опять к Добрыне летит, сыплет искрами горючими, жжёт Добрыне тело белое.Дрогнуло сердце богатырское.Поглядел Добрыня на берег, — нечего ему в руки взять: ни дубинки нет, ни камешка, только жёлтый песок на крутом берегу, да валяется его шляпа греческая.Ухватил Добрыня шляпу греческую, насыпал в неё песку жёлтого ни много ни мало — пять пудов да как ударит шляпой Змея Горыныча — и отшиб ему голову.Повалил он Змея с размаху на землю, придавил ему грудь коленками, хотел отбить ещё две головы…Как взмолился тут Змей Горыныч:— Ох, Добрынюшка, ох, богатырь, не убивай меня, пусти по свету летать, буду я всегда тебя слушаться! Дам тебе я великий обет: не летать мне к вам на широкую Русь, не брать в плен русских людей. Только ты меня помилуй, Добрынюшка, и не трогай моих змеёнышей.Поддался Добрыня на лукавую речь, поверил Змею Горынычу, отпустил его, проклятого.Только поднялся Змей под облака, сразу повернул к Киеву, полетел к саду князя Владимира. А в ту пору в саду гуляла молодая Забава Путятишна, князя Владимира племянница.Увидал Змей княжну, обрадовался, кинулся на неё из-под облака, ухватил в свои медные когти и унёс на горы Сорочинские.В это время Добрыня слугу нашёл, стал надевать платье дорожное, — вдруг потемнело небо, гром загремел. Поднял голову Добрыня и видит: летит Змей Горыныч из Киева, несёт в когтях Ззбаву Путятишну!Тут Добрыня запечалился — запечалился, закручинился, домой приехал нерадостен, на лавку сел, слова не сказал. Стала его мать расспрашивать:— Ты чего, Добрынюшка, невесел сидишь? Ты об чём, мой свет. печалишься?— Ни об чём не кручинюсь, ни об чём я не печалюсь, а дома мне сидеть невесело. Поеду я в Киев к князю Владимиру, у него сегодня весёлый пир.— Не езжай, Добрынюшка, к князю, недоброе чует моё сердце. Мы и дома пир заведём.Не послушался Добрыня матушки и поехал в Киев к князю Владимиру.Приехал Добрыня в Киев, прошёл в княжескую горницу. На пиру столы от кушаний ломятся, стоят бочки мёда сладкого, а гости не едят, не льют, опустив головы сидят.Ходит князь по горнице, гостей не потчует. Княгиня фатой закрылась, на гостей не глядит.Вот Владимир-князь и говорит:— Эх, гости мои любимые, невесёлый у нас пир идёт! И княгине горько, и мне нерадостно. Унёс проклятый Змей Горыныч любимую нашу племянницу, молодую Забаву Путятишну. Кто из вас съездит на гору Сорочинскую, отыщет княжну, освободит её?Куда там! Прячутся гости друг за дружку: большие — за средних, средние — за меньших, а меньшие и рот закрыли.Вдруг выходит из-за стола молодой богатырь Алёша Попович.— Вот что, князь Красное Солнышко, был я вчера в чистом поле, видел у Пучай-реки Добрынюшку. Он со Змеем Горынычем побратался, назвал его братом меньшим Ты пошли к Змею Добрынюшку. Он тебе любимую племянницу без бою у названого братца выпросит.Рассердился Владимир-князь:— Коли так, садись, Добрыня, на коня, поезжай на гору Сорочинскую, добывай мне любимую племянницу. А не. добудешь Забавы Путятишны, — прикажу тебе голову срубить!Опустил Добрыня буйну голову, ни словечка не ответил, встал из-за стола, сел на коня и домой поехал.Вышла ему навстречу матушка, видит — на Добрыне лица нет.— Что с тобой, Добрынюшка, что с тобой, сынок, что на пиру случилось? Обидели тебя, или чарой обнесли, или на худое место посадили?— Не обидели меня и чарой не обнесли, и место мне было по чину, по званию.— А чего же ты, Добрыня, голову повесил?— Велел мне Владимир-князь сослужить службу великую: съездить на гору Сорочинскую, отыскать и добыть Забаву Путятишну. А Забаву Путятишну Змей Горыныч унёс.Ужаснулась Мамелфа Тимофеевна, да не стала плакать и печалиться, а стала над делом раздумывать.— Ложись-ка, Добрынюшка, спать поскорей, набирайся силушки. Утро вечера мудреней, завтра будем совет держать.Лёг Добрыня спать. Спит, храпит, что поток шумит. А Мамелфа Тимофеевна спать не ложится, на лавку садится и плетёт всю ночь из семи шелков плёточку-семихвосточку.Утром-светом разбудила мать Добрыню Никитича:— Вставай, сынок, одевайся, обряжайся, иди в старую конюшню. В третьем стойле дверь не открывается, не под силу нам была дверь дубовая. Понатужься, Добрынюшка, отвори дверь, там увидишь дедова коня Бурушку. Стоит Бурка в стойле пятнадцать лет не обихоженный. Ты его почисти, накорми, напои, к крыльцу приведи.Пошёл Добрыня в конюшню, сорвал дверь с петель, вывел Бурушку на белый свет, почистил, выкупал, привёл ко крыльцу. Стал Бурушку засёдлывать. Положил на него потничек, сверху потничка — войлочек, потом седло черкасское, ценными щелками вышитое, золотом изукрашенное, подтянул двенадцать подпруг, зауздал золотой уздой. Вышла Мамелфа Тимофеевна, подала ему плётку-семихвостку:Как приедешь, Добрыня, на гору Сорочинскую, Змея Горыны-ча дома не случится. Ты конём налети на логово и начни топтать змеёнышей. Будут змеёныши Бурке ноги обвивать, а ты Бурку плёткой меж ушей хлещи. Станет Бурка подскакивать, с ног змеёнышей отряхивать и всех притопчет до единого.Отломилась веточка от яблони, откатилось яблоко от яблоньки, уезжал сын от родимой матушки на трудный, на кровавый бой.День уходит за днём, будто дождь дождит, а неделя за неделей как река бежит. Едет Добрыня при красном солнышке, едет Добрыня при светлом месяце, выехал на гору Сорочинскую.А на горе у змеиного логова кишмя-кишат змеёныши. Стали они Бурушке ноги обвивать, стали копыта подтачивать. Бурушка скакать не может, на колени падает.Вспомнил тут Добрыня наказ матери, выхватил плётку семи шелков, стал Бурушку меж ушами бить, приговаривать:— Скачи, Бурушка, подскакивай, прочь от ног змеёнышей отряхивай.От плётки у Бурушки силы прибыло, стал он высоко скакать, за версту камешки откидывать, стал прочь от ног змеёнышей отряхивать. Он их копытом бьёт и зубами рвёт и притоптал всех до единого.Сошёл Добрыня с коня, взял в правую руку саблю острую, в левую — богатырскую палицу и пошел к змеиным пещерам.Только шаг ступил — потемнело небо, гром загремел,- летит Змей Горыныч, в когтях мёртвое тело держит. Из пасти огонь сечёт, из ушей дым валит, медные когти как жар горят…Увидал Змей Добрынюшку, бросил мёртвое тело наземь, зарычал громким голосом:— Ты зачем, Добрыня, наш обет сломал, потоптал моих детёнышей?— Ах ты, змея проклятая! Разве я слово наше нарушил, обет сломал? Ты зачем летал, Змей, к Киеву, ты зачем унёс Забаву Путятишну?! Отдавай мне княжну без боя, так я тебя прощу.— Не отдам я Забаву Путятишну, я её сожру, и тебя сожру, и всех русских людей в полон возьму!Рассердился Добрыня и на Змея бросился.И пошёл тут жестокий бои.Горы Сорочинские посыпались, дубы с корнями вывернулись, трава на аршин в землю ушла…Бьются они три дня и три ночи; стал Змей Добрыню одолевать, стал подкидывать, стал подбрасывать… Вспомнил тут Добрыня про плёточку, выхватил её и давай Змея между ушей стегать. Змей Горыныч на колени упал, а Добрыня его левой рукой к земле прижал, а правой рукой плёткой охаживает. Бил, бил его плёткой шелковой, укротил как скотину и отрубил все головы.Хлынула из Змея чёрная кровь, разлилась к востоку и к западу, залила Добрыню до пояса.Трое суток стоит Добрыня в чёрной крови, стынут его ноги, холод до сердца добирается. Не хочет русская земля змеиную кровь принимать.Видит Добрыня, что ему конец пришёл, вынул плёточку семи шелков, стал землю хлестать, приговаривать:— Расступись ты, мать сыра земля, и пожри кровь змеиную. Расступилась сырая земля и пожрала кровь змеиную. Отдохнул Добрыня Никитич, вымылся, пообчистил доспехи богатырские и пошёл к змеиным пещерам. Все пещеры медными дверями затворены, железными засовами заперты, золотыми замками увешаны.Разбил Добрыня медные двери, сорвал замки и засовы, зашёл в первую пещеру. А там видит людей несметное число с сорока земель, с сорока стран, в два дня не сосчитать. Говорит им Добрынюшка:— Эй же вы, люди иноземные и воины чужестранные! Выходите на вольный свет, разъезжайтесь по своим местам да вспоминайте русского богатыря. Без него вам бы век сидеть в змеином плену.Стали выходить они на волю, до земли Добрыне кланяться:— Век мы тебя помнить будем, русский богатырь!А Добрыня дальше идёт, пещеру за пещерой открывает, пленных людей освобождает. Выходят на свет и старики и молодушки, детки малые и бабки старые, русские люди и из чужих стран, а Забавы Путятишны нет как нет.Так прошёл Добрыня одиннадцать пещер, а в двенадцатой нашёл Забаву Путятишну: висит княжна на сырой стене, за руки золотыми цепями прикована. Оторвал цепи Добрынюшка, снял княжну со стены, взял на руки, на вольный свет из пещеры вынес.А она на ногах стоит-шатается, от света глаза закрывает, на Добрыню не смотрит. Уложил её Добрыня на зелёную траву, накормил, напоил, плащом прикрыл, сам отдохнуть прилёг.Вот скатилось солнце к вечеру, проснулся Добрыня, оседлал Бурушку и разбудил княжну. Сел Добрыня на коня, посадил Забаву впереди себя и в путь тронулся. А кругом народу и счету нет, все Добрыне в пояс кланяются, за спасение благодарят, в свои земли спешат.Выехал Добрыня в жёлтую степь, пришпорил коня и повёз Забаву Путятишну к Киеву.

Как Илья из Мурома богатырём стал

В старину стародавнюю жил под городом Муромом, в селе Карачарове, крестьянки Иван Тимофеевич со своей женой Ефросиньей Яковлевной.Был у них один сын Илья.Любили его отец с матерью, да только плакали, на него поглядывая: тридцать лет Илья на печи лежит, ни рукой, ни ногой не шевелит. И ростом богатырь Илья, и умом светел, и глазом зорок, а ноги его не носят, словно брёвна лежат, не шевелятся.Слышит Илья, на печи лежачи, как мать плачет, отец вздыхает, русские люди жалуются: нападают на Русь враги, поля вытаптывают, людей губят, детей сиротят. По путям-дорогам разбойники рыщут, не дают они людям ни проходу, ни проезду. Налетает на Русь Змей Горыныч, в своё логово девушек утаскивает.Горько Илья, обо всём этом слыша, на судьбу свою жалуется:— Эх вы, ноги мои нехожалые, эх вы, руки мои недержалые! Был бы я здоров, не давал бы родную Русь в обиду врагам да разбойникам!Так и шли дни, катились месяцы…Вот раз отец с матерью пошли в лес пни корчевать, корни выдирать, готовить поле под пахоту. А Илья один на печи лежит, в окошко поглядывает.Вдруг видит — подходят к его избе три нищих странника. Постояли они у ворот, постучали железным кольцом и говорят:— Встань, Илья, отвори калиточку.— Злые шутки .вы, странники, шутите: тридцать лет я на печи сиднем сижу, встать не могу.— А ты приподнимись, Илюшенька.Рванулся Илья — и спрыгнул с печи, стоит на полу и сам своему счастью не верит.— Ну-ка, пройдись, Илья.Шагнул Илья раз, шагнул другой — крепко его ноги держат, легко его ноги несут.Обрадовался Илья, от радости слова сказать не может. А калики перехожие ему говорят:— Принеси-ка, Илюша, студёной воды. Принёс Илья студёной воды ведро. Налил странник воды в ковшичек.— Попей, Илья. В этом ковше вода всех рек, всех озёр Руси-матушки.Выпил Илья и почуял в себе силу богатырскую. А калики его спрашивают:— Много ли чуешь в себе силушки?— Много, странники. Кабы мне лопату, всю бы землю вспахал.— Выпей, Илья, остаточек. В том остаточке всей земли роса, с зелёных лугов, с высоких лесов, с хлебородных полей. Пей. Выпил Илья и остаточек.— А теперь много в тебе силушки?— Ох, калики перехожие, столько во мне силы, что, кабы было в небесах, кольцо, ухватился бы я за него и всю землю перевернул.— Слишком много в тебе силушки, надо поубавить, а то земля носить тебя не станет. Принеси-ка ещё воды.Пошёл Илья по воду, а его и впрямь земля не несёт: нога в земле, что в болоте, вязнет, за дубок ухватился — дуб с корнем вон, цепь от колодца, словно ниточка, на куски разорвалась.Уж Илья ступает тихохонько, а под ним половицы ломаются. Уж Илья говорит шёпотом, а двери с петель срываются.Принёс Илья воды, налили странники ещё ковшичек.— Пей, Илья!— Сколько теперь в тебе силушки?— Во мне силушки половинушка.— Ну и будет с тебя, молодец. Будешь ты, Илья, велик богатырь, бейся-ратайся с врагами земли родной, с разбойниками да с чудищами. Защищай вдов, сирот, малых деточек. Никогда только, Илья, со Святогором не спорь, через силу носит его земля. Ты не ссорься с Микулой Селяниновичем, его любит мать сыра земля. Не ходи ещё на Вольгу Всеславьевича, он не силой возьмёт, так хитростью-мудростью. А теперь прощай, Илья.Поклонился Илья каликам перехожим, и ушли они за околицу.А Илья взял топор и пошёл на пожню к отцу с матерью. Видит — малое местечко от пенья-коренья расчищено, а отец с матерью, от тяжёлой работы умаявшись, опят крепким сном: люди старые, а работа тяжёлая.Стал Илья лес расчищать — только щепки полетели. Старые дубы с одного взмаха валит, молодые с корнем из земли рвёт.За три часа столько поля расчистил, сколько вся деревня за три дня не осилит. Развалил он поле великое, спустил деревья в глубокую реку, воткнул топор в дубовый пень, ухватил лопату да грабли и вскопал и выровнял поле широкое — только знай зерном засевай!Проснулись отец с матерью, удивились, обрадовались, добрым словом вспоминали стариков-странников.А Илья пошёл себе коня искать.Вышел он за околицу и видит — ведёт мужичок жеребёнка рыжего, косматого, шелудивого. Вся цена жеребёнку грош, а мужик за него непомерных денег требует: пятьдесят рублей с полтиною.Купил Илья жеребёнка, привёл домой, поставил в конюшню, белоярой пшеницей откармливал, ключевой водой отпаивал, чистил, холил, свежей соломы подкладывал.Через три месяца стал Илья Бурушку на утренней заре на луга выводить. Повалялся жеребенок по зоревой росе, стал богатырским конём.Подводил его Илья к высокому тыну. Стал конь поигрывать, поплясывать, головой повёртывать, гривой потряхивать. Стал через тын взад-вперёд перепрыгивать. Десять раз перепрыгнул и копытом не задел! Положил Илья на Бурушку руку богатырскую, — не пошатнулся конь, не шелохнулся.— Добрый конь, — говорит Илья. — Будет он мне верным товарищем.Стал Илья себе меч по руке искать. Как сожмёт в кулаке рукоятку меча, сокрушится рукоять, рассыплется. Нет Илье меча по руке. Бросил Илья мечи бабам лучину щепать. Сам пошёл в кузницу, три стрелы себе выковал, каждая стрела весом в целый пуд. Изготовил себе тугой лук, взял копье долгомерное да еще палицу булатную.Снарядился Илья и пошёл к отцу с матерью:— Отпустите меня, батюшка с матушкой, а .стольный Киев-град к князю Владимиру. Буду служить Руси -родно;‘ верой-правдой, беречь землю русскую от недругов-ворогов.Говорит старый Иван Тимофеевич:— Я на добрые дела благословляю тебя, а на худые дела моего благословения нет. Защищай нашу землю русскую не для золота, не из корысти, а для чести, для богатырской славушки. Зря не лей крови людской, не слези матерей, да не забывай, что ты роду чёрного, крестьянского.Поклонился Илья отцу с матерью до сырой земли и пошёл седлать Бурушку-Косматушку. Положил на коня войлочки, а на войлочки — потнички, а потом седло черкасское с двенадцатью подпругами шелковыми, а с тринадцатой — железной не для красы, а для крепости.Захотелось Илье свою силу попробовать.Он подъехал к Оке-реке, упёрся плечом в высокую гору, что на берегу была, и свалил её в реку Оку. Завалила гора русло, потекла река по-новому.Взял Илья хлебка ржаного корочку, опустил ее в реку Оку, сам Оке-реке приговаривал:— А спасибо тебе, матушка Ока-река, что поила, что кормила Илью Муромца.На прощанье взял с собой земли родной малую горсточку, сел на коня, взмахнул плёточкой…Видели люди, как вскочил на коня Илья, да не видели, куда поскакал. Только пыль по полю столбом поднялась.

Первый бой Ильи Муромца

Как хватил Илья коня плёточкой, взвился Бурушка-Косматушка, проскочил полторы версты. Где ударили копыта конские, там забил ключ живой воды. У ключа Илюша сырой дуб срубил, над ключом сруб поставил, написал на срубе такие слова:«Ехал здесь русский богатырь, крестьянский сын Илья Иванович. До сих пор льётся там родничок живой, до сих пор стоит дубовый сруб, а в ночи к ключу студёному ходит зверь-медведь воды испить и набраться силы богатырской. И поехал Илья к Киеву.Ехал он дорогой прямоезжей мимо города Чернигова. Как подъехал он к Чернигову, услыхал под стенами шум и гам: обложили город татар тысячи. От пыли, от пару лошадиного над землёю мгла стоит, не видно на небе красного солнышка. Не проскочить меж татар серому заюшке, не пролететь над ратью ясному соколу. А в Чернигове плач да стон, звенят колокола похоронные. Заперлись черниговцы в каменный собор, плачут, молятся, смерти дожидаются: подступили к Чернигову три царевича, с каждым силы сорок тысячей.Разгорелось у Ильи сердце. Осадил он Бурушку, вырвал из земли зелёный дуб с каменьями да с кореньями, ухватил за вершину да на татар бросился. Стал он дубом помахивать, стал конём врагов потаптывать. Где махнёт — там станет улица, отмахнётся — переулочек. Доскакал Илья до трёх царевичей, ухватил их за жёлтые кудри и говорит им такие слова:— Эх вы, татары-царевичи! В плен мне вас, братцы, взять или буйные головы с вас снять? В плен вас взять — так мне девать вас некуда, я в дороге, не дома сижу, у меня хлеб в тороках считанный, для себя, не для нахлебников. Головы с вас снять — чести мало богатырю Илье Муромцу. Разъезжайтесь-ка вы по своим местам, по своим ордам да разнесите весть, что родная Русь не пуста стоит, есть на Руси могучие богатыри, пусть об этом враги подумают.Тут поехал Илья в Чернигов-град, Заходит он в каменный собор, а там люди плачут, с белым светом прощаются.— Здравствуйте, мужички черниговские, что вы, мужички, плачете, обнимаетесь, с белым светом прощаетесь?— Как нам не плакать: обступили Чернигов три царевича, с каждым силы сорок тысячей, вот нам и смерть идёт.— Вы идите на стену крепостную, посмотрите в чистое поле, на вражью рать.Шли черниговцы на стену крепостную, глянули в чистое поле, — а там врагов побито-повалено, будто градом нива посечена. Бьют челом Илье черниговцы, несут ему хлеб-соль, серебро, золото, дорогие ткани, камнями шитые.— Добрый молодец, русский богатырь, ты какого роду-племени? Какого отца, какой матушки? Как тебя по имени зовут? Ты иди к нам в Чернигов воеводой, будем все мы тебя слушаться, тебе честь отдавать, тебя кормить-поить, будешь ты в богатстве и почёте жить. Покачал головой Илья Муромец:— Добрые мужички черниговские, я из-под города из-под Мурома, из села Карачарова, простой русский богатырь, крестьянский сын. Я спасал вас не из корысти, и мне не надо ни серебра, ни золота. Я спасал русских людей, красных девушек, малых деточек, старых матерей. Не пойду я к вам воеводой в богатстве жить. Моё богатство — сила богатырская, моё дело — Руси служить, от врагов оборонять.Стали просить Илью черниговцы хоть денёк у них перебыть, попировать на весёлом пиру, а Илья и от этого отказывается:— Некогда мне, люди добрые. На Руси от врагов стон стоит, надо мне скорее к князю добираться, за дело браться. Дайте вы мне на дорогу хлеба да ключевой воды и покажите дорогу прямую к Киеву.Задумались черниговцы, запечалились:— Эх, Илья Муромец, прямая дорога к Киеву травой заросла, тридцать лет по ней никто не езживал…— Что такое?— Запел там у речки Смородиной Соловей-разбойник, сын Рахманович. Он сидит на трёх дубах, на девяти суках. Как засвищет он по-соловьиному, зарычит по-звериному — все леса к земле клонятся, цветы осыпаются, травы сохнут, а люди да лошади мёртвыми падают. Поезжай ты, Илья, дорогой окольной. Правда, прямо до Киева триста вёрст, а окольной дорогой — целая тысяча.Помолчал Илья Муромец, а потом и головой тряхнул:Не честь, не хвала мне, молодцу, ехать дорогой окольной, позволять Соловью-разбойнику мешать людям к Киеву путь держать. Я поеду дорогой прямой, неезженой!Вскочил Илья на коня, хлестнул Бурушку плёткой, да и был таков, только его черниговцы и видели!

Илья Муромец и Соловей-разбойник

Скачет Илья Муромец во всю конскую прыть. Бурушка-Косматушка с горы на гору перескакивает, реки-озёра перепрыгивает, холмы перелетает.Доскакали они до Брянских лесов, дальше Бурушке скакать нельзя: разлеглись болота зыбучие, конь по брюхо в воде тонет.Соскочил Илья с коня. Он левой рукой Бурушку поддерживает, а правой рукой дубы с корнем рвёт, настилает через болото настилы дубовые. Тридцать вёрст Илья гати настелил, — до сих пор по ней люди добрые ездят.Так дошел Илья до речки Смородиной.Течёт река широкая, бурливая, с камня на камень перекатывается.Заржал Бурушка, взвился выше тёмного леса и одним скачком перепрыгнул реку.Сидит за рекой Соловей-разбойник на трёх дубах, на девяти суках. Мимо тех дубов ни сокол не пролетит, ни зверь не пробежит, ни гад не проползёт. Все боятся Соловья-разбойника, никому умирать не хочется. Услыхал Соловей конский скок, привстал на дубах, закричал страшным голосом:— Что за невежа проезжает тут, мимо моих заповедных дубов? Спать не даёт Соловью-разбойнику!Да как засвищет он по-соловьиному, зарычит по-звериному, зашипит по-змеиному, так вся земля дрогнула, столетние дубы покачнулись, цветы осыпались, трава полегла. Бурушка-Косматушка на колени упал.А Илья в седле сидит, не шевельнётся, русые кудри на голове не дрогнут. Взял он плётку Шелковую, ударил коня по крутым бокам:— Травяной ты мешок, не богатырский конь! Не слыхал ты разве писку птичьего, шипу гадючьего?! Вставай на ноги, подвези меня ближе к Соловьиному гнезду, не то волкам тебя брошу на съедение!Тут вскочил Бурушка на ноги, подскакал к Соловьиному гнезду. Удивился Соловей-разбойник, из гнезда высунулся. А Илья, минуточки не мешкая, натянул тугой лук, спустил калёную стрелу, небольшую стрелу, весом в целый пуд. Взвыла тетива, полетела стрела, угодила Соловью в правый глаз, вылетела через левое ухо. Покатился Соловей из гнезда, словно овсяный сноп. Подхватил его Илья на руки, связал крепко ремнями сыромятными, подвязал к левому стремени.Глядит Соловей на Илью, слово вымолвить боится.— Что глядишь на меня, разбойник, или русских богатырей не видывал?— Ох, попал я в крепкие руки, видно, не бывать мне больше на волюшке.Поскакал Илья дальше по прямой дороге и наскакал на подворье Соловья-разбойника. У него двор на семи верстах, на семи столбах, у него вокруг железный тын, на каждой тычинке по маковке голова богатыря убитого. А на дворе стоят палаты белокаменные, как жар горят крылечки золочёные.Увидала дочка Соловья богатырского коня, закричала на весь двор:— Едет, едет наш батюшка Соловей Рахманович, везёт у стремени мужичишку-деревенщину!Выглянула в окно жена Соловья-разбойника, руками всплеснула:— Что ты говоришь, неразумная! Это едет мужик-деревенщина и у стремени везёт вашего батюшку — Соловья Рахмановича!Выбежала старшая дочка Соловья — Пелька — во двор, ухватила доску железную весом в девяносто пудов и метнула её в Илью Муромца. Но Илья ловок да увёртлив был, отмахнул доску богатырской рукой, полетела доска обратно, попала в Пельку, убила её до смерти.Бросилась жена Соловья Илье в ноги:— Ты возьми у нас, богатырь, серебра, золота, бесценного жемчуга, сколько может увезти твой богатырский конь, отпусти только нашего батюшку, Соловья Рахмановича!Говорит ей Илья в ответ:— Мне подарков неправедных не надобно. Они добыты слезами детскими, они политы кровью русскою, нажиты нуждой крестьянскою! Как в руках разбойник — он всегда тебе друг, а отпустишь — снова с ним наплачешься. Я свезу Соловья в Киев-град, там на квас пропью, на калачи проем!Повернул Илья коня и поскакал к Киеву. Приумолк Соловей, не шелохнется.Едет Илья по Киеву, подъезжает к палатам княжеским. Привязал он коня к столбику точёному, оставил с конём Соловья-разбойника, а сам пошёл в светлую горницу.Там у князя Владимира пир идёт, за столами сидят богатыри русские. Вошёл Илья, поклонился, стал у порога:— Здравствуй, князь Владимир с княгиней Апраксией, принимаешь ли к себе заезжего молодца?Спрашивает его Владимир Красное Солнышко:— Ты откуда, добрый молодец, как тебя зовут? Какого роду-племени?— Зовут меня Ильёй. Я из-под Мурома. Крестьянский сын из села Карачарова. Ехал я из Чернигова дорогой прямоезжей. Тут как вскочит из-за стола Алёша Попович:— Князь Владимир, ласковое наше солнышко, в глаза мужик над тобой насмехается, завирается. Нельзя ехать дорогой прямой из Чернигова. Там уж тридцать лет сидит Соловей-разбойник, не пропускает ни конного, ни пешего. Гони, князь, нахала-деревенщину из дворца долой!Не взглянул Илья на Алёшку Поповича, поклонился князю Владимиру:— Я привёз тебе, князь. Соловья-разбойника, он на твоем дворе, у коня моего привязан. Ты не хочешь ли поглядеть на него?Повскакали тут с мест князь с княгинею и все богатыри, поспешили за Ильёй на княжеский двор. Подбежали к Бурушке-Косматушке.А разбойник висит у стремени, травяным мешком висит, по рукам-ногам ремнями связан. Левым глазом он глядит на Киев и на князя Владимира.Говорит ему князь Владимир:— Ну-ка, засвищи по-соловьиному, зарычи по-звериному. Не глядит на него Соловей-разбойник, не слушает:— Не ты меня с бою брал, не тебе мне приказывать. Просит тогда Владимир-князь Илью Муромца:— Прикажи ты ему, Илья Иванович.— Хорошо, только ты на меня, князь не гневайся, а закрою я тебя с княгинею полами моего кафтана крестьянского, а то как бы беды не было! А ты. Соловей Рахманович, делай, что тебе приказано!— Не могу я свистать, у меня во рту запеклось.— Дайте Соловью чару сладкого вина в полтора ведра, да другую пива горького, да третью мёду хмельного, закусить дайте калачом крупитчатым, тогда он засвищет, потешит нас…Напоили Соловья, накормили; приготовился Соловей свистать.Ты смотри. Соловей, — говорит Илья, — ты не смей свистать во весь голос, а свистни ты полусвистом, зарычи полурыком, а то будет худо тебе.Не послушал Соловей наказа Ильи Муромца, захотел он разорить Киев-град, захотел убить князя с княгиней, всех русских богатырей. Засвистел он во весь соловьиный свист, заревел во всю мочь, зашипел во весь змеиный шип.Что тут сделалось!Маковки на теремах покривились, крылечки от стен отвалились, стёкла в горницах полопались, разбежались кони из конюшен, все богатыри на землю упали, на четвереньках по двору расползлись. Сам князь Владимир еле живой стоит, шатается, у Ильи под кафтаном прячется.Рассердился Илья на разбойника:Я велел тебе князя с княгиней потешить, а ты сколько бед натворил! Ну, теперь я с тобой за всё рассчитаюсь! Полно тебе слезить отцов-матерей, полно вдовить молодушек, сиротить детей, полно разбойничать!Взял Илья саблю острую, отрубил Соловью голову. Тут и конец Соловью настал.— Спасибо тебе, Илья Муромец,-говорит Владимир-князь.- Оставайся в моей дружине, будешь старшим богатырём, над другими богатырями начальником. И живи ты у нас в Киеве, век живи, отныне и до смерти.И пошли они пир пировать.Князь Владимир посадил Илью около себя, около себя против княгинюшки. Алёше Поповичу обидно стало; схватил Алёша со стола булатный нож и метнул его в Илью Муромца. На лету поймал Илья острый нож и воткнул его в дубовый стол. На Алёшу он и глазом не взглянул.Подошёл к Илье вежливый Добрынюшка:— Славный богатырь, Илья Иванович, будешь ты у нас в дружине старшим. Ты возьми меня и Алёшу Поповича в товарищи. Будешь ты у нас за старшего, а я и Алёша за младшеньких.Тут Алёша распалился, на ноги вскочил:— Ты в уме ли, Добрынюшка? Сам ты роду боярского, я из старого роду поповского, а его никто не знает, не ведает, принесло его невесть откудова, а чудит у нас в Киеве, хвастает.Был тут славный богатырь Самсон Самойлович. Подошёл он к Илье и говорит ему:— Ты, Илья Иванович, на Алёшу не гневайся, роду он поповского хвастливого, лучше всех бранится, лучше хвастает. Тут Алёша криком закричал:— Да что же это делается? Кого русские богатыри старшим выбрали? Деревенщину лесную неумытую!Тут Самсон Самойлович слово вымолвил:— Много ты шумишь, Алёшенька, и неумные речи говоришь,- деревенским людом Русь кормится. Да и не по роду-племени слава идёт, а по богатырским делам да подвигам. За дела и слава Илюшеньке!А Алёша, как щенок, на тура гавкает:— Много ли он славы добудет, на весёлых пирах мёды попиваючи!Не стерпел Илья, вскочил на ноги:— Верное слово молвил поповский сын — не годится богатырю на пиру сидеть, живот растить. Отпусти меня, князь, в широкие степи поглядеть, не рыщет ли враг по родной Руси, не залегли ли где разбойники.И вышел Илья из гридни вон.

Илья избавляет Царьград от Идолища

Едет Илья по чистому полю, о Святогоре печалится. Вдруг видит — идёт по степи калика перехожий, старичиме Иванчище. — Здравствуй, старичище Иванчище, откуда бредёшь, куда путь держишь?— Здравствуй, Илюшенька, иду я, бреду из Царьграда. да нерадостно мне там гостилось, нерадостен я и домой иду.— А что же там в Царьграде не по-хорошему?— Ох, Илюшенька; всё в Царьграде не по-прежнему, не по-хорошему: и люди плачут, и милостыни не дают. Засел во дворце у князя царьградского великан — страшное Идолище, всем дворцом завладел — что хочет, то и делает.— Что же ты его клюкой не попотчевал?— А что я с ним сделаю? Он ростом больше двух саженей, сам толстый, как столетний дуб, нос у него — что локоть торчит. Испугался я Идолища поганого.— Эх, Иванчище, Иванчище! Силы у тебя вдвое против меня. а смелости и вполовину нет. Снимай-ка ты своё платье, разувай лапти-обтопочки, подавай свою шляпу пуховую да клюку свою горбатую: оденусь я каликою перехожею, чтобы не узнало Идолище поганое меня. Илью Муромца.Раздумался Иванчище, запечалился:— Никому бы не отдал я своё платье, Илюшенька. Вплетено в мои лапти-обтопочки по два дорогих камня. Они ночью осенней мне дорогу освещают. Да ведь сам не отдам — ты возьмёшь силою?— Возьму, да еще бока набью.Снял калика одежду стариковскую, разул свои лапотки, отдал Илье и шляпу пуховую, и клюку подорожную. Оделся Илья Муромец каликою и говорит:— Одевайся в моё платье богатырское, садись на Бурушку-Косма-тушку и жди меня у речки Смородиной.Посадил Илья калину на коня и привязал его к седлу двенадцатью подпругами.— А то мой Бурушка тебя враз стряхнёт, — сказал он калине перехожему.И пошёл Илья к Царьграду Что ни шаг — Илья по версте отмер дает, скоро-наскоро пришёл в Царьград, подошёл к княжескому терему. Мать-земля под Ильёй дрожит, а слуги злого Идолища над ним подсмеиваются:— Эх ты, калика русская нищая! Экий невежа в Царьград пришёл Наш Идолище двух сажен, а и то пройдет тихо по горенке, а ты стучишь-гремишь, топочешь.Ничего им Илья не сказал, подошёл к терему и запел по-каличьсму:— Подай, князь, бедному калике милостыню!От Илюшиного голоса белокаменные палаты зашатались, стёкла посыпались, на столах напитки расплескались.Слышит князь царьградский, что это голос Ильи Муромца, — обрадовался, на Идолище не глядит, в окно посматривает.А великанище-Идолище кулака по столу стучит:Голосисты калики русские! Я тебе, князь, велел на двор калик не пускать! Ты чего меня не слушаешь? Рассержусь — голову прочь оторву.А Илья зову не ждёт, прямо в терем идёт. На крыльцо взошёл — крыльцо расшаталось, по полу идет -половицы гнутся. Вошёл в терем, поклонился князю царьградскому, а Идолищу поганому поклона не клал. Сидит Идолище за столом, хамкает, по ковриге в рот запихивает, по ведру мёду сразу пьёт, князю царьградскому корки-объедки под стол мечет, а тот спину гнет, молчит, слезы льёт.Увидал Идолище Илью, раскричался, разгневался:— Ты откуда такой храбрый взялся? Разве ты не слыхал, что я не велел русским каликам милостыню давать?— Ничего не слыхал, Идолище не к тебе я пришёл, а к хозяину — князю царьградскому.— Как ты смеешь со мной так разговаривать?Выхватил Идолище острый нож, метнул в Илью Муромца. А Илья не промах был — отмахнул нож шапкой греческой. Полетел нож в дверь, сшиб дверь с петель, вылетела дверь на двор да двенадцать слуг Идолища до смерти убила. Задрожал Идолище, а Илья ему и говорит:— Мне всегда батюшка наказывал: плати долги поскорей, тогда ещё дадут!Пустил он в Идолища шапкой греческой, ударился Идолище об стену, стену головой проломил, А Илья подбежал и стал его клюкой охаживать, приговаривать:— Не ходи по чужим домам, не обижай людей, найдутся и на тебя старшие?И убил Илья Идолище, отрубил ему голову Святогоровым мечом и слуг его вон из царства прогнал.Низко кланялись Илье люди царьградские:— Чем тебя благодарить, Илья Муромец, русский богатырь, что избавил нас от плена великого? Оставайся с нами в Царьграде жить.— Нет, друзья, я и так у вас замешкался; может, на родной Руси моя сила нужна.Нанесли ему люди царьградские серебра, и золота, и жемчуга, взял Илья только малую горсточку.— Это — говорит, — мной заработано, а другое — нищей братии раздайте.Попрощался Илья и ушел из Царьграда домой на Русь. Около речки Смородиной увидал Илья Иванчища. Носит его Бурушка-Косматушка, о дубы бьет, о камни трёт. Вся одежда на Иванчище клоками висит, еле жив калина в седле сидит, — хорошо двенадцатью подпругами привязан.Отвязал его Илья, отдал его платье каличье. Стонет, охает Иванчище, а Илья ему приговаривает:— Вперёд наука тебе, Иванчище: силы у тебя вдвое против моей, а смелости вполовину нет. Не годится русскому богатырю от напасти бежать, друзей в беде покидать!Сел Илья на Бурушку и поехал к Киеву.А слава впереди него бежит. Как подъехал Илья к княжескому двору, встретили его князь с княгинею, встретили бояре и дружинники, принимали Илью с почётом, с ласкою.Подошёл к нему Алёша Попович:— Слава тебе, Илья Муромец. Ты прости меня, забудь мои речи глупые, ты прими меня к себе за младшего. Обнял его Илья Муромец:— Кто старое помянет, тому глаз вон. Будем вместе мы с тобой и с Добрыней на заставе стоять, родную Русь от врагов беречь! И пошёл у них пир горой. На том пиру Илью славили: честь и слава Илье Муромцу!

На заставе богатырской

Под городом Киевом, в широкой степи Цицарской стояла богатырская застава. Атаманом на заставе старый Илья Муромец, податаманом Добрыня Никитич, есаулом Алёша Попович. И дружинники у них храбрые: Гришка — боярский сын, Василий Долгополый, да и все хороши.Три года стоят богатыри на заставе, не пропускают к Киеву ни пешего, ни конного. Мимо них и зверь не проскользнёт, и птица не пролетит. Раз пробегал мимо заставы горностайка, да и тот шубу свою оставил. Пролетал сокол, перо выронил.Вот раз в недобрый час разбрелись богатыри-караульщики: Алёша в Киев ускакал, Добрыня на охоту уехал, а Илья Муромец заснул в своём белом шатре…Едет Добрыня с охоты и вдруг видит: в поле, позади заставы, ближе к Киеву, след от копыта конского, да не малый след, а в полпечи. Стал Добрыня след рассматривать:— Это след коня богатырского. Богатырского коня, да не русского: проехал мимо нашей заставы могучий богатырь из казарской земли — по-ихнему копыта подкованы.Прискакал Добрыня на заставу, собрал товарищей:— Что же это мы наделали? Что же у нас за застава, коль проехал мимо чужой богатырь? Как это мы, братцы, не углядели? Надо теперь ехать в погоню за ним, чтобы он чего не натворил на Руси. Стали богатыри судить-рядить, кому ехать за чужим богатырём. Думали послать Ваську Долгополого, а Илья Муромец не велит Ваську слать:— У Васьки полы долгие, по земле ходит Васька заплетается, в бою заплетётся и погибнет зря.Думали послать Гришку боярского. Говорит атаман Илья Муромец:— Неладно, ребятушки, надумали. Гришка рода боярского, боярского рода хвастливого. Начнёт в бою хвастаться и погибнет понапрасну.Ну, хотят послать Алёшу Поповича. И его не пускает Илья Муромец:— Не в обиду будь ему сказано, Алёша роду поповского, поповские глаза завидущие, руки загребущие. Увидит Алеша на чуженине много серебра да золота, позавидует и погибнет зря. А пошлём мы, братцы, лучше Добрыню Никитича.Так и решили — ехать Добрынюшке, побить чуженина, срубить ему голову и привезти на заставу молодецкую.Добрыня от работы не отлынивал, заседлал коня, брал палицу, опоясался саблей острой, взял плеть шелковую, въехал на гору Сорочинскую. Посмотрел Добрыня в трубочку серебряную — видит: в поле что-то чернеется. Поскакал Добрыня прямо на богатыря, закричал ему громким голосом:— Ты зачем нашу заставу проезжаешь, атаману Илье Муромцу челом не бьёшь, есаулу Алёше пошлины в казну не кладёшь?!Услышал богатырь Добрыню, повернул коня, поскакал к нему. От его скоку земля заколебалась, из рек, озёр вода выплеснулась, конь Добрынин на колени упал. Испугался Добрыня, повернул коня, поскакал обратно на заставу. Приезжает он ни жив, ни мёртв, рассказывает всё товарищам.— Видно мне, старому, самому в чистое поле ехать придётся, раз даже Добрыня не справился, — говорит Илья Муромец.Снарядился он, оседлал Бурушку и поехал на гору Сорочинскую.Посмотрел Илья из кулака молодецкого и видит: разъезжает богатырь, тешится. Он кидает в небо палицу железную весом в девяносто пудов, на лету ловит палицу одной рукой, вертит ею, словно перышком.Удивился Илья, призадумался. Обнял он Бурушку-Косматушку:— Ох ты, Бурушка мой косматенький, послужи ты мне верой-правдой, чтоб не срубил мне чуженин голову.Заржал Бурушка, поскакал на нахвальщика. Подъехал Илья и закричал:— Эй ты, вор, нахвальщик! Зачем хвастаешь?! Зачем ты заставу миновал, есаулу нашему пошлины не клал, мне, атаману, челом не бил?!Услыхал его нахвальщик, повернул коня, поскакал на Илью Му-ромца. Земля под ним содрогнулась, реки, озёра выплеснулись.Не испугался Илья Муромец. Бурушка стоит как вкопанный, Илья в седле не шелохнется.Съехались богатыри, ударились палицами,- у палиц рукоятки отвалились, а друг друга богатыри не ранили. Саблями ударились, — переломились сабли булатные, а оба целы. Острыми копьями кололись, — переломили копья по маковки!— Знать, уж надо биться нам врукопашную!Сошли они с коней, схватились грудь с грудью. Бьются весь день до вечера, бьются с вечера до полночи, бьются с полночи до ясной зари, — ни один верх не берёт.Вдруг взмахнул Илья правой рукой, поскользнулся левой ногой и упал на сырую землю. Наскочил нахвальщик, сел ему на грудь, вынул острый нож, насмехается:— Старый ты старик, зачем воевать пошёл? Разве нет у вас богатырей на Руси? Тебе на покой пора. Ты бы выстроил себе избушку сосновую, собирал бы милостыню, тем бы жил-поживал до скорой смерти.Так нахвальщик насмехается, а Илья от русской земли сил набирается. Прибыло Илье силы вдвое,-он как’вскочит, как подбросит нахвальщика! Полетел тот выше’леса стоячего, выше облака ходячего, упал и ушёл в землю по пояс.Говорит ему Илья:— Ну и славный ты богатырь! Отпущу я тебя на все четыре стороны, только ты с .Руси прочь уезжай да другой раз заставу не минуй, бей челом атаману, плати пошлины. Не броди по Руси нахвальщиком.И не стал Илья ему рубить голову.Воротился Илья на заставу к богатырям.— Ну,-говорит,-братцы мои милые, тридцать лет я езжу по полю, с богатырями бьюсь, силу пробую, а такого богатыря не видывал!

Три поездки Ильи Муромца

Еездил Илья по чистому полю, защищал Русь от врагов с молодых лет до старости.Хорош был у старого добрый конь, его Бурушка-Косматушка. Хвост у Бурушки трёх саженец, грива до колен, а шерсть трёх пядей. Он броду не искал, перевозу не ждал, одним скоком он реки перескакивал. Он старого Илью Муромца сотни раз от смерти спасал.Не туман с моря поднимается, не белые снега в поле белеются, едет Илья Муромец по русской степи. Забелелась его головушка, его кудрявая бородушка, затуманился его ясный взор:— Ах ты, старость, ты, старость старая! Застала ты Илью в чистом поле, налетела чёрным вороном! Ах ты, молодость, молодость молодецкая! Улетела ты от меня ясным соколом!Подъезжает Илья к трём дорожкам, на перекрёстке камень лежит, а на том камне написано: «Кто вправо поедет — тому убитым быть, кто влево поедет-тому богатым стать, а кто прямо поедет- тому женатым быть.Призадумался Илья Муромец:— На что мне, старому, богатство? Нет у меня ни жены, ни деточек, некому цветное платье носить, некому казну тратить. Поехать мне разве, где женатому быть? Да на что мне, старому, жениться? Молодую взять мне не годится, а старуху взять, так на печи лежать да кисель хлебать. Эта старость не для Ильи Муромца. Поеду-ка я по той дорожке, где убитому быть. Умру в чистом поле, как славный богатырь!И поехал он по дороге, где убитому быть.Только он отъехал три версты, напали на него сорок разбойников. Хотят его с коня стащить, хотят его ограбить, до смерти убить. А Илья головой качает, приговаривает:— Эй вы, разбойничий, вам убивать меня не за что и ограбить у меня нечего. Только и есть у меня кунья шубка в пятьсот рублей, соболиная шапка в три сотенки, да узда в пятьсот рублей, да седло черкасское в две тысячи. Ну, ещё попона семи шелков, шита золотом да крупным жемчугом. Да меж ушами у Бурушки камень-самоцвет. Он в осенние ночи как солнце горит, за три версты от него светло. Да ещё, пожалуй, есть конь Бурушка — так ему во всём мире цены нет. Из-за такой малости стоит ли старому голову рубить?!Рассердился атаман разбойников:— Это он над нами насмехается! Ах ты, старый чёрт, седой волк! Очень много ты разговариваешь! Гей, ребятушки, рубите ему голову!Соскочил Илья с Бурушки-Косматушки, хватил шапку с седой головы, да и стал шапкой помахивать: где махнёт — там станет улица, отмахнётся — переулочек.За один взмах десять разбойников лежат, за второй-и двадцати на свете нет!Взмолился атаман разбойников:— Не побей нас всех, старый богатырь! Ты бери с нас золото, серебро, платье цветное, табуны коней, только нас живыми оставь! Усмехнулся Илья Муромец:— Кабы брал я со всех золотую казну, у меня были бы погреба полные. Кабы брал я цветное платье, за мной были бы горы высокие. Кабы брал я добрых коней, за мной гнали бы табуны великие.Говорят ему разбойники:— Одно красное солнце на белом свете — один на Руси такой богатырь Илья Муромец! Ты иди к нам, богатырь, в товарищи, будешь у нас атаманом!— Ой, братцы-разбойники, не пойду я к вам в товарищи, да и вы расходитесь по своим местам, по своим домам, к жёнам, к деткам, будет вам у дорог стоять, проливать кровь невинную.Повернул коня и ускакал прочь Илья.Он вернулся к белому камню, стёр старую надпись, новую написал: «Ездил в правую дорожку-убит не был!— Ну, поеду теперь, где женатому быть!Как проехал Илья три версты, выехал на лесную поляну. Там стоят терема златоверхие, широко раскрыты ворота серебряные, на воротах петухи поют.Въехал Илья на широкий двор, выбежали к нему навстречу двенадцать девушек, среди них королевична-красавица.— Добро пожаловать, русский богатырь, зайди в мой высокий терем, выпей сладкого вина, скушай хлеба-соли, жареной лебеди!Взяла его королевична за руку, повела в терем, посадила за дубовый стол. Принесли Илье мёду сладкого, вина заморского, жареных лебёдушек, калачей крупитчатых… Напоила-накормила богатыря, стала его уговаривать:— Ты устал с дороги, умаялся, ложись отдохни на кровать тесовую, на перину пуховую.Повела королевична Илью в спальную горенку, а Илья идёт и думает:«Неспроста она со мной ласкова: что королевичне простой казак, старый дедушка! Видно, что-то у нее задумано.Видит Илья, что у стены стоит кровать точёная золочёная, цветами расписана, догадался, что кровать с хитростью.Схватил Илья королевичну и бросил на кровать к тесовой стене. Повернулась кровать, и открылся погреб каменный, — туда и свалилась королевична.Рассердился Илья:— Эй вы, слуги безымянные, несите мне ключи от погреба, а не то срублю вам головы!— Ох, дедушка незнаемый, мы ключей и в глаза не видывали, ходы в погреба покажем тебе.Повели они Илью в подземелья глубокие; сыскал Илья двери погреба; они песками были засыпаны, дубами толстыми завалены. Илья пески руками раскопал, дубы ногами растолкал, открыл двери погреба. А там сидят сорок королей-королевичей, сорок царей-царевичей и сорок русских богатырей.Вот зачем королевична зазывала в свои терема златоверхие!Говорит Илья королям и богатырям:— Вы идите, короли, по своим землям, а вы, богатыри, по своим местам и вспоминайте Илью Муромца. Кабы не я, сложили бы вы головы в глубоком погребе.Вытащил Илья за косы на белый свет королевичну и срубил ей лукавую голову.А потом вернулся Илья к белому камню, стёр старую надпись, написал новую: «Прямо ездил-женатым не бывал.— Ну, поеду теперь в дорожку, где богатому быть.Только отъехал он три версты, увидал большой камень в триста пудов. А на том камне написано: «Кому камень под силу свернуть, тому богатому быть.Принатужился Илья, упёрся ногами, по колена в землю ушёл, поддал могучим плечом — свернул с места камень.Открылся под камнем глубокий погреб — богатства несметные: и серебро, и золото, и крупный жемчуг, и яхонты!Нагрузил Илья Бурушку дорогой казной и повёз её в Киев-град. Там построил три церкви каменные, чтобы было где от врагов спасаться, от огня отсидеться. Остальное серебро-золото, жемчуг роздал он вдовам, сиротам, не оставил себе ни полушечки.Потом сел на Бурушку, поехал к белому камню, стёр надпись старую, написал надпись новую: «Влево ездил — богат не бывал.Тут Илье навек слава и честь пошла, а наша быль до конца дошла.

Как Илья поссорился с князем Владимиром

Ездил Илья в чистом поле много времени, постарел, бородой оброс. Цветное платье на нём поистаскалось, золотой казны у него не осталось, захотел Илья отдохнуть, в Киеве пожить.— Побывал я во всех Литвах, побывал я во всех Ордах, не бывал давно в одном Киеве. Поеду-ка я в Киев да проведаю, как живут люди в стольном городе.Прискакал Илья в Киев, заехал на княжеский двор. У князя Владимира идёт весёлый пир. За столом сидят бояре, гости богатые, русские могучие богатыри.Зашёл Илья в гридню княжескую, стал у двери, поклонился по-учёному, князю Солнышку с княгиней — особенно.— Здравствуй, Владимир стольно-киевский! Поишь ли, кормишь ли заезжих богатырей?— Ты откуда, старик, каким тебя зовут именем?— Я Никита Заолешанин.— Ну, садись, Никита, с нами хлеба кушать. Есть ещё местечко на дальнем конце стола, ты садись там на край скамеечки. Все другие места заняты. У меня сегодня гости именитые, не тебе, мужику, чета — князья, бояре, богатыри русские.Усадили слуги Илью на худом конце стола. Загремел тут Илья на всю горницу:— Не родом богатырь славен, а подвигом. Не по делам мне место, не по силе честь! Сам ты, князь, сидишь с воронами, а меня садишь с неумными воронятами.Захотел Илья поудобнее сесть, поломал скамьи дубовые, погнул сваи железные, прижал всех гостей в большой угол… Это князю Владимиру не понравилось. Потемнел князь, как осенняя ночь, закричал, заревел, как лютый зверь:— Что же ты, Никита Заолешанин, перемешал мне все места почётные, погнул сваи железные! У меня между богатырских мест проложены не зря были сваи крепкие. Чтобы богатыри на пиру не толкались, ссор не заводили! А ты что тут за порядки навёл?! Ай вы, русские богатыри, вы чего терпите, что лесной мужик назвал вас воронами? Вы берите его под руки, выкиньте из гридни на улицу!Выскочили тут три богатыря, стали Илью подталкивать, подёргивать, а он стоит, не шатается, на голове колпак не сдвинется.Коли хочешь, Владимир-князь, позабавиться, подавай мне ещё трёх богатырей!Вышли ещё три богатыря, ухватились вшестером за Илью, а он с места не сдвинулся.— Мало, князь, даёшь, дай ещё троих! Да и девять богатырей ничего с Ильёй не сделали: стоит старый, как столетний дуб, с места не сдвинется. Распалился богатырь:— Ну, теперь, князь, пришёл мой черёд потешиться!Стал он богатырей поталкивать, попинывать, с ног валить. Расползлись богатыри по горнице, ни один на ноги не может встать. Сам князь забился в запечник, закрылся шубкой куньей и дрожмя дрожит…А Илья вышел из гридни, хлопнул дверьми — двери вылетели, воротами хлопнул — ворота рассыпались…Вышел он на широкий двор, вынул тугой лук и стрелы острые, стал стрелам приговаривать:— Вы летите, стрелы, к высоким кровлям, сшибайте с теремов золотые маковки!Тут посыпались золотые маковки с княжеского терема. Закричал Илья во весь богатырский крик:— Собирайтесь, люди нищие, голые, подбирайте золотые маковки, несите в кабак, пейте вино, ешьте калачей досыта!Набежали голи нищие, подобрали маковки, стали с Ильёй пировать, гулять.А Илья их угощает, приговаривает:— Пей-ешь, братия нищая, князя Владимира не бойся; может, завтра я сам буду княжить в Киеве, а вас сделаю помощниками! Донесли обо всём Владимиру:— Сбил Никита твои, князь, маковки, поит-кормит нищую братию, похваляется сесть князем в Киеве. Испугался князь, задумался. Встал тут Добрыня Никитич:— Князь ты наш, Владимир Красное Солнышко! Это ведь не Никита Заолешанин, это ведь сам Илья Муромец, надо его назад вернуть, перед ним покаяться, а то как бы худо не было.Стали думать, кого за Ильёй послать.Послать Алёшу Поповича — тот не сумеет позвать Илью. Послать Чурилу Пленковича — тот только наряжаться умен. Порешили послать Добрыню Никитича, его Илья Муромец братом зовет.Улицей идёт Добрыня и думает:«Грозен в гневе Илья Муромец. Не за смертью ли своей идёшь, Добрынюшка?Пришёл Добрыня, поглядел, как Илья пьёт-гуляет, стал раздумывать:«Спереди зайти, так сразу убьёт, а потом опомнится. Лучше я к нему сзади подойду.Подошёл Добрыня сзади к Илье, обнял его за могучие плечи:— Ай ты, братец мой, Илья Иванович! Ты сдержи свои руки могучие, ты скрепи своё гневное сердце, ведь послов не бьют, не вешают. Послал меня Владимир-князь перед тобой покаяться. Не узнал он тебя, Илья Иванович, потому и посадил на место не почётное. А теперь он просит тебя назад прийти. Примет тебя с честью, со славою.Обернулся Илья:— Ну и счастлив ты, Добрынюшка, что сзади зашёл! Если бы ты зашёл спереди, только косточки от тебя остались бы. А теперь я тебя не трону, братец мой. Коли просишь ты, я пойду обратно, к князю Владимиру, да не один пойду, а всех моих гостей захвачу, пусть уж князь Владимир не прогневается!И созвал Илья всех своих товарищей, всю нищую братию голую и пошел с ними на княжеский двор.Встретил его князь Владимир, за руки брал, целовал в уста сахарные:— Гой еси, ты старый Илья Муромец, ты садись повыше всех, на место почётное!Не сел Илья на место почётное, сел на место среднее и посадил рядом с собой всех нищих гостей.— Кабы не Добрынюшка, убил бы я тебя сегодня, Владимир-князь. Ну уж на этот раз твою вину прощу.Понесли слуги гостям угощение, да не щедро, а по чарочке, по сухому калачику.Снова Илья в гнев вошёл:— Так-то, князь, ты моих гостей потчуешь? Чарочками маленькими! Владимиру-князю это не понравилось:— Есть у меня в погребе сладкое вино, найдётся на каждого по бочке-сороковочке. Если это, что на столе, не понравилось, пусть сами из погребов принесут, не великие бояре.— Эй, Владимир-князь, так ты гостей потчуешь, так их чествуешь, чтобы сами бегали за питьём да за кушаньем! Видно, мне самому придётся быть за хозяина!Вскочил Илья на ноги, побежал в погреба, взял одну бочку под одну руку, другую под другую руку, третью бочку ногой покатил. Выкатил на княжеский двор.— Берите, гости, вино, я ещё принесу!И опять спустился Илья в погреба глубокие.Разгневался князь Владимир, закричал громким голосом:— Гой вы, слуги мои, слуги верные! Вы бегите поскорее, закройте двери погреба, задёрните чугунной решёткой, засыпьте жёлтым песком, завалите столетними дубами. Пусть умрёт там Илья смертью голодной!Набежали слуги и прислужники, заперли Илью, завалили двери погреба, засыпали песком, задёрнули решёткой, погубили верного, старого, могучего Илью Муромца. А голей нищих плётками со двора согнали.Этакое дело русским богатырям не понравилось.Они встали из-за стола не докушавши, вышли вон из княжеского терема, сели на добрых коней и уехали.— А не будем же мы больше жить в Киеве! А не будем же служить князю Владимиру!Так-то в ту пору у князя Владимира не осталось в Киеве богатырей.

Илья Муромец и Калин-царь

Тихо, скучно у князя в горнице.Не с кем князю совет держать, не с кем пир пировать, на охоту ездить…Ни один богатырь в Киев не заглядывает.А Илья сидит в глубоком погребе. На замки заперты решётки железные, завалены решётки дубьём, корневищами, засыпаны для крепости жёлтым песком. Не пробраться к Илье даже мышке серенькой.Тут бы старому и смерть пришла, да была у князя дочка-умница. Знает она, что Илья Муромец мог бы от врагов защитить Киев-град, мог бы постоять за русских людей, уберечь от горя и матушку, и князя Владимира.Вот она гнева княжеского не побоялась, взяла ключи у матушки, приказала верным своим служаночкам подкопать к погребу подкопы тайные и стала носить Илье Муромцу кушанья и мёды сладкие.Сидит Илья в погребе жив-здоров, а Владимир думает — его давно на свете нет.Сидит раз князь в горнице, горькую думу думает. Вдруг слышит — по дороге скачет кто-то, копыта бьют, будто гром гремит. Повалились ворота тесовые, задрожала вся горница, половицы в сенях подпрыгнули. Сорвались двери с петель кованых, и вошёл в горницу татарин — посол от самого царя татарского Калина.Сам гонец ростом со старый дуб, голова — как пивной котёл.Подаёт гонец князю грамоту, а в той грамоте написано:«Я, царь Калин, татарами правил, татар мне мало, я Русь захотел. Ты сдавайся мне, князь киевский, не то всю Русь я огнём сожгу, конями потопчу, запрягу в телеги мужиков, порублю детей и стариков, тебя, князь, заставлю коней стеречь, княгиню — на кухне лепёшки печь.Тут Владимир-князь разохался, расплакался, пошёл к княгине Апраксин:— Что мы будем делать, княгинюшка?! Рассердил я всех богатырей, и теперь нас защитить некому. Верного Илью Муромца заморил я глупой смертью, голодной. И теперь придётся нам бежать из Киева.Говорит князю его молодая дочь:— Пошли, батюшка, поглядеть на Илью, может, он ещё живой в погребе сидит.— Эх ты, дурочка неразумная! Если снимешь с плеч голову, разве прирастёт она? Может ли Илья три года без пищи сидеть? Давно уже его косточки в прах рассыпались…А она одно твердит:— Пошли слуг поглядеть на Илью.Послал князь раскопать погреба глубокие, открыть решётки чугунные.Открыли слуги погреба, а там Илья живой сидит, перед ним свеча горит. Увидали его слуги, к князю бросились.Князь с княгиней спустились в погреба. Кланяется князь Илье до сырой земли:— Помоги, Илюшенька, обложила татарская рать Киев с пригородами. Выходи, Илья, из погреба, постой за меня.— Я три года по твоему указу в погребах просидел, не хочу я за тебя стоять!Поклонилась ему княгинюшка:— За меня постой, Илья Иванович!— Для тебя я из погреба не выйду вон.Что тут делать? Князь молит, княгиня плачет, а Илья на них глядеть не хочет.Вышла тут молодая княжеская дочь, поклонилась Илье Муромцу.— Не для князя, не для княгини, не для меня, молодой, а для бедных вдов, для малых детей выходи, Илья Иванович, из погреба, ты постой за русских людей, за родную Русь!Встал тут Илья, расправил богатырские плечи, вышел из погреба, сел на Бурушку-Косматушку, поскакал в татарский стан. Ехал-ехал, до татарского войска доехал.Взглянул Илья Муромец, головой покачал: в чистом поле войска татарского видимо-невидимо, серой птице вокруг в день не облететь, быстрому коню в неделю не объехать.Среди войска татарского стоит золотой шатёр. В том шатре сидит Калин-царь. Сам царь — как столетний дуб, ноги — брёвна кленовые, руки — грабли еловые, голова — как медный котёл, один ус золотой, другой серебряный.Увидал царь Илью Муромца, стал смеяться, бородой трясти:— Налетел щенок на больших собак! Где тебе со мной справиться, я тебя на ладонь посажу, другой хлопну, только мокрое место останется! Ты откуда такой выскочил, что на Калина-царя тявкаешь?Говорит ему Илья Муромец:— Раньше времени ты, Калин-царь, хвастаешь! Не велик я бо.а-тырь, старый казак Илья Муромец, а пожалуй, и я не боюсь тебя!Услыхав это, Калин-царь вскочил на ноги:— Слухом о тебе земля полнится. Коли ты тот славный богатырь Илья Муромец, так садись со мной за дубовый стол, ешь мои кушанья. сладкие, пей мои вина заморские, не служи только князю русскому, служи мне, царю татарскому.Рассердился тут Илья Муромец:— Не бывало на Руси изменников! Я не пировать с тобой пришёл, а с Руси тебя гнать долой!Снова начал его царь уговаривать:— Славный русский богатырь, Илья Муромец, есть у меня две дочки, у них косы как воронье крыло, у них глазки словно щёлочки, платье шито яхонтом да жемчугом. Я любую за тебя замуж отдам, будешь ты мне любимым зятюшкой.Ещё пуще рассердился Илья Муромец:— Ах ты, чучело заморское! Испугался духа русского! Выходи скорее на смертный бой, выну я свой богатырский меч, на твоей шее посватаюсь.Тут взъярился и Калин-царь. Вскочил на ноги кленовые, кривым мечом помахивает, громким голосом покрикивает:— Я тебя, деревенщина, мечом порублю, копьём поколю, из твоих костей похлёбку сварю!Стал у них тут великий бой. Они мечами рубятся — только искры из-под мечей брызгают. Изломали мечи и бросили. Они копьями колются — только ветер шумит да гром гремит. Изломали копья и бросили. Стали биться они руками голыми.Калин-царь Илюшеньку бьёт и гнёт, белые руки его ломает, резвые ноги его подгибает. Бросил царь Илью на сырой песок, сел ему на грудь, вынул острый нож.— Распорю я тебе грудь могучую, посмотрю в твоё сердце русское.Говорит ему Илья Муромец:— В русском сердце прямая честь да любовь к Руси-матушке. Калин-царь ножом грозит, издевается:— А и впрямь невелик ты богатырь, Илья Муромец, верно, мало хлеба кушаешь.— А я съем калач, да и сыт с того. Рассмеялся татарский царь:— А я ем три печи калачей, в щах съедаю быка целого.— Ничего, — говорит Илюшенька. — Была у моего батюшки корова — обжорище, она много ела-пила, да и лопнула.Говорит Илья, а сам тесней к русской земле прижимается. От русской земли к нему сила идёт, по жилушкам Ильи перекатывается, крепит ему руки богатырские.Замахнулся на него ножом Калин-царь, а Илюшенька как двинется… Слетел с него Калин-царь, словно перышко.— Мне, — Илья кричит, — от русской земли силы втрое прибыло! У Да как схватит он Калина-царя за ноги кленовые, стал кругом татарином помахивать, бить-крушить им войско татарские. Где махнет — там станет улица, отмахнётся — переулочек! Бьёт-крушит Илья, приговаривает:— Это вам за малых детушек! Это вам за кровь крестьянскую! За обиды злые, за поля пустые, за грабёж лихой, за разбои, за всю землю русскую!Тут татары на убег пошли. Через поле бегут, громким голосом кричат:— Ай, не приведись нам видеть русских людей, не встречать бы больше русских богатырей!Полно с тех пор на Русь ходить!Бросил Илья Калина-царя словно ветошку негодную, в золотой шатёр, зашёл, налил чару крепкого вина, не малую чару, в полтора ведра. Выпил он чару за единый дух. Выпил он за Русь-матушку, за её поля широкие крестьянские, за её города торговые, за леса зелёные, за моря синие, за лебедей на заводях!Слава, слава родной Руси! Не скакать врагам по нашей земле, не топтать их коням землю русскую, не затмить им солнце наше красное!

Про прекрасную Василису Микулишну

Шел раз у князя Владимира большой пир, и все на том пиру были веселы, все на том пиру хвалились, а один гость невесел сидел, мёду не пил, жареной лебёдушки не ел, — это Ставер Годинович, торговый гость из города Чернигова.Подошёл к нему князь:Ты чего, Ставер Годинович, не ешь, не пьёшь, невесёлый сидишь и ничем не хвалишься? Правда, ты и родом не именит, и ратным делом не славен — чем тебе и похвастаться.— Право слово твоё, великий князь: нечем мне хвастать. Отца с матерью у меня давно нету, а то их бы похвалил… Хвастать золотой казной мне не хочется; я и сам не знаю, сколько её у меня, пересчитать до смерти не успею.Хвастать платьем не стоит: все вы в моих платьях на этом пиру ходите. У меня тридцать портных на меня одного день и ночь работают. Я с утра до ночи кафтан поношу, а потом и вам продам.Сапогами тоже не стоит хвастаться: каждый час надеваю сапоги новые, а обносочки вам продаю.Кони все у меня златошёрстные, овцы все с золотым руном, да и тех я вам продаю.Разве мне похвастать молодой женой Василисой Микулишной, старшей дочерью Микулы Селяниновича. Вот такой другой на свете нет!У неё под косой светлый месяц блестит, у неё брови черней соболя, очи у неё ясного сокола!А умнее её на Руси человека нет! Она всех вас кругом пальца обовьёт, тебя, князь, и то с ума сведёт.Услыхав такие дерзкие слова, все на пиру испугались, приумолкли… Княгиня Апраксия обиделась, заплакала. А князь Владимир разгневался:— Ну-ка, слуги мои верные, хватайте Ставра, волоките его в холодный подвал, за его речи обидные прикуйте его цепями к стене. Поите его ключевой водой, кормите овсяными лепёшками. Пусть сидит там, пока не образумится. Поглядим, как его жена нас всех с ума сведёт и Ставра из неволи выручит!Ну, так всё и сделали: посадили Ставра в глубокие погреба. Но князю Владимиру мало этого: приказал он в Чернигов стражу послать, опечатать богатства Ставра Годиновича, а его жену в цепях в. Киев привезти — посмотреть, что это за умница!Пока послы собирались да коней седлали, долетела обо всём весть в Чернигов к Василисе Микулишне.Горько Василиса задумалась:«Как мне милого мужа выручить? Деньгами его не выкупишь, силой не возьмёшь! Ну, не возьму силой, возьму хитростью!Вышла Василиса в сени, крикнула:— Эй вы, верные мои служаночки, седлайте мне лучшего коня, несите мне платье мужское татарское да рубите мне косы русые! Поеду я милого мужа выручать!Горько плакали девушки, пока резали Василисе косы русые. Косы длинные весь пол усыпали, упал на косы и светлый месяц.Надела Василиса мужское платье татарское, взяла лук со стрелами и поскакала к Киеву. Никто и не поверит, что это женщина, — скачет по полю молодой богатырь.На полдороге встретились ей послы из Киева:— Эй, богатырь, куда ты путь держишь?— Еду я к князю Владимиру послом из грозной Золотой Орды получать дань за двенадцать лет. А вы, молодцы, куда направились?— А мы едем к Василисе Микулишне, её в Киев брать, богатство её на князя перевести.— Опоздали вы, братцы. Василису Микулишну я в Орду отослал, и богатства её мои дружинники вывезли.— Ну, коли так, нам в Чернигове делать нечего. Мы поскачем обратно к Киеву.Поскакали киевские гонцы к князю, рассказали ему, что едет в Киев посол от грозной Золотой Орды.Запечалился князь: не собрать ему дани за двенадцать лет, надо посла умилостивить.Стали столы накрывать, на двор ельничек бросать, поставили на дороге дозорных людей — ждут гонца из Золотой Орды.А посол, не доехав до Киева, разбил шатёр в чистом поле, оставил там своих воинов, а сам один поехал к князю Владимиру.Красив посол, и статен, и могуч, и не грозен лицом, и учтив посол.Соскочил с коня, привязал его к золотому кольцу, пошёл в горницу. Поклонился на все четыре стороны, князю и княгине отдельно. Ниже всех поклонился Забаве Путятишне.Говорит князь послу:— Здравствуй, грозный посол из Золотой Орды, садись за стол. отдохни, поешь-попей с дороги.— Некогда мне рассиживаться: нас, послов, хан за это не жалует. Подавай-ка мне побыстрее дани за двенадцать лет да отдай за меня замуж Забаву Путятишну и, я в Орду поскачу!— Позволь, посол, мне с племянницей посоветоваться. Вывел князь Забаву из горницы и спрашивает:— Ты пойдешь ли, племянница, за ордынского посла? И Забава ему говорит тихонько:— Что ты, дядюшка! Что ты задумал, князь? Не делай смеху по всей Руси, — это ведь не богатырь, а женщина.Рассердился князь:— Волос у тебя долог, да ум короток: это грозный посол из Золотой Орды, молодой богатырь Василий.— Не богатырь это, а женщина! Он по горнице идёт, словно уточка плывёт, каблуками не пристукивает; он на лавочке сидит, колена вместе жмёт. Голос у него серебряный, руки-ноги маленькие, пальцы тонкие, а на пальцах видны следы от колец.Задумался князь:— Надо мне посла испытать!Позвал он лучших киевских молодцов-борцов — пять братьев Притченков да двух Хапиловых, вышел к послу и спрашивает:— Не хочешь ли ты, гость, с борцами потешиться, на широком дворе побороться, размять с дороги косточки?— Отчего же кости не размять, я с детства бороться люблю. Вышли все на широкий двор, вошёл молодой посол в круг, захватил одной рукой трёх борцов, другой — трёх молодцов, седьмого бросил в середину да как ударит их лоб об лоб, так все семь на земле лежат и встать не могут.Плюнул князь Владимир и прочь пошёл:— Ну и глупая Забава, неразумная! Женщиной такого богатыря назвала! Таких послов мы еще не видели! А Забава всё на своём стоит:— Женщина это, а не богатырь!Уговорила она князя Владимира, захотел он ещё раз посла испытать.^Вывел он двенадцать стрельцов.— Не охота ли тебе, посол, из лука со стрельцами потешиться?— Отчего же! Я с детства из лука постреливал!Вышли двенадцать стрельцов, пустили стрелы в высокий дуб. Зашатался дуб, будто по лесу вихрь прошёл.Взял посол Василий лук, натянул тетиву, — спела шелковая тетива, взвыла и пошла стрела калёная, упали наземь могучие богатыри, князь Владимир на ногах не устоял.Хлестнула стрела по дубу, разлетелся дуб на мелкие щепы.— Эх, жаль мне могучий дуб, — говорит посол, — да больше жаль стрелку калёную, теперь её во всей Руси не найти!Пошёл Владимир к племяннице, а она всё своё твердит: женщина да женщина!Ну, — думает князь, — сам я с ним переведаюсь — не играют женщины на Руси в шахматы заморские!Приказал принести золотые шахматы и говорит послу:— Не угодно ли тебе со мной потешиться, поиграть в шахматы заморские?— Что ж, я с малых лет всех ребят в шашки-шахматы обыгрывал! А на что мы, князь, играть начнём?— Ты поставь дань за двенадцать лет, а я весь Киев-город поставлю.— Хорошо, давай играть! Стали шахматами по доске стучать.Князь Владимир хорошо играл, а посол раз пошёл, другой пошёл, а десятый пошёл — князю шах и мат, да и шахматы прочь! Запечалился князь:— Отобрал ты у меня Киев-град, — бери, посол, и голову!— Мне не надо твоей головы, князь, и не надо Киева, отдай мне только твою племянницу Забаву Путятишну.Обрадовался князь и на радостях не пошёл больше Забаву и спрашивать, а велел готовить свадебный пир.Вот пируют они день-другой и третий, веселятся гости, а жених с невестой невеселы. Ниже плеч посол голову повесил.Спрашивает его Владимир:— Что же ты, Васильюшка, невесел? Иль не нравится тебе наш богатый пир?— Что-то князь, мне тоскливо, нерадостно: может, дома у меня случилась беда, может, ждёт меня беда впереди. Прикажи позвать гусляров, пусть повеселят меня, пропоют про старые года либо про нынешние.Позвали гусляров. Они поют, струнами звенят, а послу не нравится:— Это, князь, не гусляры, не песельники… Говорил мне батюшка, что есть у тебя черниговский Ставер Годинович, вот тот умеет играть, умеет и песню спеть, а эти словно волки в поле воют. Вот бы мне Ставра послушать!Что тут делать князю Владимиру? Выпустить Ставра — так не видать Ставра, а не выпустить Ставра — разгневить посла.Не посмел Владимир разгневать посла, ведь у него дани не собраны, и велел привести Ставра.Привели Ставра, а он еле на ногах стоит, ослабел, голодом заморён…Как выскочит тут посол из-за стола, подхватил Ставра под руки, посадил рядом с собой, стал поить-кормить, попросил сыграть.Наладил Ставер гусли, стал играть песни черниговские. Все за столом заслушались, а посол сидит, слушает, глаз со Ставра не сводит.Кончил Ставер.Говорит посол князю Владимиру:— Слушай, князь Владимир киевский, ты отдай мне Ставра, а я прощу тебе дань за двенадцать лет и вернусь к Золотой Орде.Неохота князю Владимиру Ставра отдавать, да делать нечего.— Бери, — говорит, — Ставра, молодой посол.Тут жених и конца пира не дождался, вскочил на коня, посадил сзади Ставра и поскакал в поле к своему шатру. У шатра он его спрашивает:— Али не узнал меня, Ставер Годинович? Мы с тобой вместе грамоте учились.— Не видал я тебя никогда, татарский посол.Зашёл посол в белый шатёр, Ставра у порога оставил. Быстрой рукой сбросила Василиса татарское платье, надела женские одежды, приукрасилась и вышла из шатра.— Здравствуй, Ставер Годинович. А теперь ты тоже не узнаёшь меня?Поклонился ей Ставер:— Здравствуй, моя любимая жена, молодая умница Василиса Микулишна! Спасибо, что ты меня из неволи спасла! Только где твои косы русые?— Косами русыми, мой любимый муж, я тебя из погреба вытащила!— Сядем, жена, на быстрых коней и поедем к Чернигову.— Нет, не честь нам, Ставер, тайком убежать, пойдём мы к князю Владимиру пир кончать.Воротились они в Киев, вошли к князю в горницу.Удивился князь Владимир, как вошёл Ставер с молодой женой.А Василиса Микулишна князя спрашивает:— Ай, Солнышко Владимир-князь, я — грозный посол, Ставрова жена, воротилась свадебку доигрывать. Отдашь ли замуж за меня племянницу?Вскочила Забава-княжна:— Говорила я тебе, дядюшка! Чуть бы смеху не наделал по всей Руси, чуть не отдал девицу за женщину.Со стыда князь и голову повесил, а богатыри, бояре смехом давятся.Встряхнул князь кудрями и сам смеяться стал:— Ну уж и верно ты, Ставер Годинович, молодой женой расхвастался! И умна, и смела, и собой хороша. Она всех вокруг пальца обвела и меня, князя, с ума свела. За неё и за обиду напрасную отдарю я тебя подарками драгоценными.Вот и стал отъезжать домой Ставер Годинович с прекрасною Василисой Микулишной. Выходили провожать их князь с княгинею, и богатыри, и слуги княжеские.Стали они дома жить-поживать, добра наживать.А про Василису прекрасную и песни поют, и сказки сказывают.

Соловей Будимирович

Из-под старого вяза высокого, из-под кустика ракитового, из-под камешка белого вытекала Днепр-река. Ручейками, речками полнилась, протекала по русской земле, выносила к Киеву тридцать кораблей.Хорошо все корабли изукрашены, а один корабль лучше всех. Это корабль хозяина Соловья Будимировича.На носу турья голова выточена, вместо глаз у неё вставлены дорогие яхонты, вместо бровей положены чёрные соболи, вместо ушей — белые горностаюшки, вместо гривы — лисы черно-бурые, вместо хвоста — медведи белые.Паруса на корабле из дорогой парчи, канаты шелковые. Якоря у корабля серебряные, а колечки на якорях чистого золота. Хорошо корабль изукрашен всем!Посреди корабля шатёр стоит. Крыт шатёр соболями и бархатом, на полу лежат медвежьи меха.В том шатре сидит Соловей Будимирович со своей матушкой Ульяной Васильевной.А вокруг шатра дружинники стоят. У них платье дорогое, суконное, пояса шелковые, шляпы пуховые. На них сапожки зелёные, подбиты гвоздями серебряными, застёгнуты пряжками золочёными.Соловей Будимирович по кораблю похаживает, кудрями потряхивает, говорит своим дружинникам:— Ну-ка братцы-корабельщики, полезайте на верхние реи, поглядите, не виден ли Киев-город. Выберите пристань хорошую, чтобы нам все корабли в одно место свести.Полезли корабельщики на реи и закричали хозяину:— Близко, близко славный город Киев! Видим мы и пристань корабельную!Вот приехали они к Киеву, бросили якоря, закрепили корабли.Приказал Соловей Будимирович перекинуть на берег три сходни. Одна сходня чистого золота, другая серебряная, а третья сходня медная.По золотой сходе Соловей матушку свою свёл, по серебряной сам пошёл, а по медной дружинники выбежали.Позвал Соловей Будимирович своих ключников:— Отпирайте наши заветные ларцы, приготовьте подарки для князя Владимира и княгини Апраксин. Насыпайте миску красного золота, да миску серебра, да миску жемчуга. Прихватите сорок соболей да без счёта лисиц, гусей, лебедей. Вынимайте из хрустального сундука дорогую парчу с разводами-пойду я к князю Владимиру.Взял Соловей Будимирович золотые гусельки и пошёл ко дворцу княжескому.За ним идёт матушка со служанками, за матушкой несут подарки драгоценные.Пришёл Соловей на княжеский двор, дружину свою у крыльца оставил, сам с матушкой в горницу вошёл.Как велит обычай русский, вежливый, поклонился Соловей Будимирович на все четыре стороны, а князю с княгиней особенно, и поднёс всем богатые дары.Князю дал он миску золота, княгине-дорогую парчу, а Забаве Путятишне — крупного жемчуга. Серебро роздал слугам княжеским, а меха — богатырям да боярским сыновьям.Князю Владимиру дары понравились, а княгине Апраксин ещё больше того.Затеяла княгиня в честь гостя весёлый пир. Величали на том пиру Соловья Будимировича и его матушку.Стал Владимир-князь Соловья расспрашивать:— Кто такой ты, добрый молодец? Из какого роду-племени? Чем мне тебя пожаловать: городами ли с приселками или золотой казной?— Я торговый гость, Соловей Будимирович. Мне не нужны города с приселками, а золотой казны у меня самого полно. Я приехал к тебе не торговать, а в гостях пожить. Окажи мне, князь, ласку великую- дай мне место хорошее, где я мог бы построить три терема.— Хочешь, стройся на торговой площади, где жёнки да бабы пироги пекут, где малые ребята калачи продают.— Нет, князь, не хочу я на торговой площади строиться. Ты дай мне место поближе к себе. Позволь мне построиться в саду у Забавы Путятишны, в вишенье да в орешнике.— Бери себе место, какое полюбится, хоть в саду у Забавы Путятишны.— Спасибо тебе, Владимир Красное Солнышко.Вернулся Соловей к своим кораблям, созвал свою дружину.— Ну-ка братцы, снимем мы кафтаны богатые да наденем передники рабочие, разуем сапожки сафьяновые и наденем лапти лычковые. Вы берите пилы да топоры, отправляйтесь в сад Забавы Путятишны. Я вам сам буду указывать. И-поставим мы в орешнике три златоверхих терема, чтобы Киев-град краше всех городов стоял.Пошёл стук-перезвон в зелёном саду Забавы Путятишнч, словно дятлы лесные на деревьях пощёлкивают… А к утру-свету готовы три златоверхих терема. Да какие красивые! Верхи с верхами свиваются, окна с окнами сплетаются, одни сени решётчатые, другие сени стеклянные, а третьи — чистого золота.Проснулась утром Забава Путятишна, распахнула окно в зелёный сад и глазам своим не поверила: в её любимом орешнике стоят три те рема, золотые маковки как жар горят.Хлопнула княжна в ладоши, созвала своих нянюшек, мамушек, сенных девушек.— Поглядите, нянюшки, может, я сплю и во сне мне это видится:вчера пустым стоял мои зелёный сад, а сегодня в нем терема горят.— А ты, матушка Забавушка, пойди посмотри, твоё счастье само тебе во двор пришло.Наскоро Забава оделась. Не умылась, косы не заплела, на босую ногу башмачки обула, повязалась шелковым платком и бегом побежала в сад.Бежит она по дорожке через вишенье к орешнику. Добежала до трёх теремов и пошла тихохонько.Подошла к сеням решётчатым и прислушалась. В том тереме стучит, бренчит, позвякивает — это золото Соловья считают, по мешкам раскладывают.Подбежала к другому терему, к сеням стеклянным, в этом тереме тихим голосом говорят: тут живёт Ульяна Васильевна, родная матушка Соловья Будимировича.Отошла княжна, задумалась, разрумянилась и тихохонько на пальчиках подошла к третьему терему с сенями из чистого золота.Стоит княжна и слушает, а из терема песня льётся, звонкая, словно соловей в саду засвистел. А за голосом струны звенят звоном серебряным.«Войти ли мне? Переступить порог?И страшно княжне, и поглядеть хочется.«Дай, — думает, — загляну одним глазком.Приоткрыла она дверь, заглянула в щёлку и ахнула: на небе солнце и в тереме солнце, на небе звёзды и в тереме звёзды, на небе зори и в тереме зори. Вся красота поднебесная на потолке расписана.А на стуле из драгоценного рыбьего зуба Соловей Будимирович сидит, в золотые гусельки играет.Услыхал Соловей скрип дверей, встал и к дверям пошёл.Испугалась Забава Путятишна, подломились у неё ноги, замерло сердце, вот-вот упадёт.Догадался Соловей Будимирович, бросил гусельки, подхватил княжну, в горницу внёс, посадил на ременчатый стул.— Что ты, душа-княжна, так пугаешься? Не к медведю ведь в логово вошла, а к учтивому молодцу. Сядь, отдохни, скажи мне слово ласковое.Успокоилась Забава, стала его расспрашивать:— Ты откуда корабли привёл? Какого ты роду-племени? На всё ей учтиво Соловей ответы дал, а княжна забыла обычаи дедовские да как скажет вдруг:— Ты женат, Соловей Будимирович, или холостой живёшь? Если нравлюсь я тебе, возьми меня в замужество.Глянул на неё Соловей Будимирович, усмехнулся, кудрями тряхнул:— Всем ты мне, княжна, приглянулась, всем мне понравилась, только мне не нравится, что сама ты себя сватаешь. Твоё дело скромно в терему сидеть, жемчугом шить, вышивать узоры искусные, дожидать сватов. А ты по чужим теремам бегаешь, сама себя сватаешь.Расплакалась княжна, бросилась из терема бежать, прибежала к себе в горенку, на кровать упала, вся от слез дрожит.А Соловей Будимирович не со зла так сказал, а как старший младшему.Он скорее обулся, понаряднее оделся и пошёл к князю Владимиру:— Здравствуй, князь-Солнышко, позволь мне слово молвить, свою просьбу сказать.— Изволь, говори, Соловеюшка.— Есть у тебя, князь, любимая племянница, — нельзя ли её за меня замуж отдать?Согласился князь Владимир, спросили княгиню Апраксию, спросили Ульяну Васильевну, и послал Соловей сватов к Забавиной матушке.И просватали Забаву Путятишну за доброго гостя Соловья Будимировича.Тут князь-Солнышко созвал со всего Киева мастеров-искусников и велел им вместе с Соловьем Будимировичем по городу золотые терема ставить, белокаменные соборы, стены крепкие. Стал Киев-город лучше прежнего, богаче старого.Пошла слава о нём по родной Руси, побежала и в страны заморские: лучше нет городов, чем Киев-град.

О князе Романе и двух королевичах

На чужой стороне, на Уленове, жили-были два брата, два королевича, королевских два племянника.Захотелось им по Руси погулять, города-сёла пожечь, матерей послезить, детей посиротить. Пошли они к королю-дядюшке:Родной дядюшка наш, Чимбал-король, дай нам воинов сорок тысяч, дай золота и коней, мы пойдём грабить русскую землю, тебе добычу привезём.— Нет, племянники-королевичи, я не дам вам ни войска, ни коней, ни золота. Не советую вам ехать на Русь к князю Роману Димитриевичу. Много я лет на земле живу. много раз видел, как на Русь люди шли, да ни разу не видал, как назад возвращались. А уж если вам так не терпится, поезжайте в землю Девонскую — у них рыцари по спальням спят, у них кони в стойлах стоят, орудие в погребах ржавеет. У них помощи попросите и идите Русь воевать.Вот королевичи так и сделали. Получили они из Девонской земли и бойцов, и коней, и золото. Собрали войско большое и пошли Русь воевать.Подъехали они к первому селу — Спасскому, всё село огнём сожгли, всех крестьян вырубили, детей в огонь бросили, женщин в плен взяли. Заскочили во второе село — Славское, разорили, сожгли, людей повырубили… Подошли к селу большому — Переславскому, разграбили село, сожгли, людей вырубили, в плен взяли княгиню Настасью Димитриевну с малым сыном, двухмесячным.Обрадовались королевичи-рыцари лёгким победам, раздёрнули шатры, стали веселиться, пировать, русских людей поругивать…— Мы из русских мужиков скотину сделаем, вместо волов в сохи запряжём. А князь Роман Димитриевич в эту пору в отъезде был, далеко на охоту ездил. Спит он в белом шатре, ничего о беде не знает. Вдруг села пташка на шатёр и стала приговаривать:— Встань, пробудись, князь Роман Димитриевич, что ты спишь непробудным сном, над собой невзгоды не чуешь: напали на Русь злые рыцари, с ними два королевича, разорили сёла, мужиков повырубили, детей пожгли, твою сестру с племянником в плен взяли!Проснулся князь Роман, вскочил на ноги, как ударил в гневе о дубовый стол-разлетелся стол на мелкие щепочки, треснула под столом земля.— Ах вы, щенки, злые рыцари! Отучу я вас на Русь ходить, наши города жечь, наших людей губить!Поскакал он в свой удел, собрал дружину в девять тысяч воинов, повёл их к реке Смородиной и говорит:— Делайте, братья, липовые чурочки. Каждый на чурочке свое имя подписывай и бросайте эти жребья-чурочки в реку Смородину.Одни чурочки камнем ко дну пошли. Другие чурочки по быстрине поплыли. Третьи чурочки по воде у берега все вместе плавают.Объяснил дружине князь Роман:— У кого чурочки ко дну пошли — тем в бою убитыми быть. У кого в быстрину уплыли, — тем ранеными быть. У кого спокойно плавают, — тем здоровыми быть. Не возьму я в бой ни первых, ни вторых, а возьму только третьих три тысячи.И ещё Роман дружине приказывал:— Вы точите острые сабли, заготавливайте стрелы, коней кормите. Как услышите вы вороний грай, — седлайте коней, как услышите во второй раз ворона, — садитесь на коней, а услышите в третий раз, — скачите к шатрам злых рыцарей, опуститесь на них как соколы не давайте пощады лютым врагам!Сам князь Роман обернулся серым волком, побежал в чистое поле к вражьему стану, к белым шатрам полотняным, у коней поводья перегрыз, разогнал коней далеко в степь, у луков тетивы пообкусывал, у сабель рукояточки повывертел… Потом обернулся белым горностаем и забежал в шатёр.Тут два брата королевича увидали дорогого горностая, стали его ловить, по шатру гонять, стали его шубой соболиной прикрывать. Накинули на него шубу, хотели схватить его, а горностай ловок был, через рукав из шубы выскочил — да на стенку, да на окошечко, с окошечка в чистое поле…Обернулся он здесь чёрным вороном, сел на высоком дубу и громко каркнул.Только в первый раз ворон каркнул, — стала русская дружина коней седлать. А братья из шатра выскочили:— Что ты, ворон, над нами каркаешь, каркай на свою голову! Мы тебя убьём, кровь твою по сырому дубу прольём!Тут каркнул ворон во второй раз, — вскочили дружинники на коней, приготовили наточенные мечи. Ждут-пождут, когда ворон в третий раз закричит.А братья схватились за луки тугие:— Замолчишь ли ты, чёрная птица! Не накликай на нас беды! Не мешай нам пировать!Глянули рыцари, а у луков тетивы порваны, у сабель рукоятки отломаны!Тут крикнул ворон третий раз. Помчались вихрем русские конники, налетели на вражий стан!И саблями рубят, и копьями колют, и плётками бьют! А впереди всех князь Роман, словно сокол, по полю летает, бьёт наёмное войско девонское, до двух братьев добирается.— Кто вас звал на Русь идти, наши города жечь, наших людей рубить, наших матерей слезить?Разбили дружинники злых врагов, убил князь Роман двух королевичей. Положили братьев на телегу, отослали телегу Чимбалу-королю. Увидал король своих племянников, запечалился.Говорит Чимбал-король:— Много я лет на свете живу, много людей на Русь наскакивало, да не видел я, чтобы они домой пришли. Я и детям и внукам наказываю: не ходите войной на великую Русь, она век стоит не шатается и века простоит не шелохнется!* * *Рассказали мы про дела старые.
Что про старые, про бывалые,
Чтобы море синее успокоилось,








Русские народные героические сказки и былины


Размещение в сети: сайт
Дата написания: не выяснена;  файла: 10.03.2008
Источники: Героические сказки рассказанные воронежской сказочницей А.Н. Корольковой; «Народные русские сказки из сборника А.Н.Афанасьева, Москва, издательство «Правда, 1982 г.

Добрыня Никитич

Спородила Добрынюшку родна матушка. Откормила грудью белою, умывала водой ключевою. Бывалоче она его умое, причеше, а на ночь перекрестит. Рос Добрынюшка не по дням, а по часам. Она, бывает, сидит да его прибаюкивает: «Спи, дитенок мой, усни, угомон тебя возьми, когда вырастешь велик, будешь в золоте ходить. Вот и вырос Добрынюшка. Стал он уже юношем, раздобыл себе коня богатырского и доспехи богатырские. Бывало, снарядится и поедет в дикую степь странствовать.
А Добрынюшке мать приказывала: «Не езди, Добрынюшка, далеко в дикую степь, за реки глубокие, за горы Сорочинские высокие-высокие. А Добрынюшка матери не слушался. Возьмет дубину сорочинскую и поедет в дикую степь. Частехонько он встречал на пути врагов-недругов, но те живые не оставалися, от его молодецкой руки, от дубинки сорочинской попадывали. Один раз он ездил по степи и встретился с ним богатырь Франциль Венециан. А другой-то богатырь из Индии богатой. Он их обоих в руки взял, стукнул друг об друга и посадил в кожаный мешок, привязал за аркан, перекинул на седло, на добра коня сел и поехал. Ехал он день, два, три, а может и более. Видит, ему навстречу едет еще богатырь и слышит он голос богатырский:
– Что, Добрыня Никитич, будем биться или мириться?
А Добрыня отвечает:
– Биться.
А тот отвечает:
– Биться – не жениться, биться – так биться. Добрыня Никитич обернул копье долгомерное, поднял тупым концом и вдарил противнику в грудь. Тот богатырь упал с коня. Добрыня вскочил, взял и расстегнул латы на груди его, видит груди женские. Он тогда отступил. Она говорит:
– Ну что, Добрыня Никитич, вы сделали то, что не положено. Теперь ты должен меня замуж взять. Если скажешь – не возьму, я ладонью в тебя вдарю и в овсяный блин сожму.
Он глянул ей в лицо. Она показалась ему пуще света белого и солнца ясного.
– Будь ты навеки моя жена, а я буду тебе верным мужем. Как тебя звать, величать?
– Я Василиса Савельевна.
Дали они друг другу руки и слово, что весь век будут жить неразлучно и поехали к матушке Добрыни Никитича. Приехали. Приняла их родна матушка, как сына чада милого и дочку любимую. И пожили они года три. И поехал Добрыня опять стрелять в дикую степь. Когда он уезжал, она вышла на широкий двор провожать его. Он подавает ей руку, поцеловал ее и говорит:
– Ну, дорогая моя супруга, еду я в дикую степь, а ты жди меня верой и правдой, если три года вести не будет, то замуж пойди, за кого хочешь, только не выходи за моего названного брата Алешу Поповича.
Она ему отвечает:
– Час тебе добрый, дорога тебе скатертью. Иди, милый, погуляй по дикой степи, а я, если весточки не получу, шесть лет подожду, три года на себя возьму.
Когда Добрыня поехал, она глядела пока не скрылся он из глаз. Долго, долго стояла. Ну, потом все весточки ждала, а весточки так и не было. Прошло три года, а весточки все нет. Многие женихи сватались и сватом был Владимир Красно – Солнышко, но она всем отказывала, говорила, что до тех пор замуж не пойдет, пока не получит весточки, не услышит, что Добрыни в живых нет. Тогда Алешенька Попович привозит ей подложное письмо, будто бы он ездил по дикой степи и видел труп Добрыни Никитича, зарос травою-муравою, а в черепе его змеи гнездышки повили. А конь гуляет по степи без хозяина, а змеи ему щоточки покусывают. В это время он предложил ей, что женится на ней. Она дала согласие, и назначили они предложный вечер. А через недели две-три буде брачный. Вот они первый вечер отгуляли, собираются ко второму.
А Добрыня расклал полотняный шатер, постлал войлочек косятчатый, в головах седелышко черкасское и спит богатырским сном. Подбегает к палатке его добрый конь, ударил копытом, что из-под копыта искры посыпались и задрожала вся земля. Добрыня проснулся, вышел из палаты, а его добрый конь храпит, ушами и глазами водит, как лютый зверь.
– Что же ты, мой любимый хозяин, спишь и ничего не знаешь, не ведаешь. Твоя жена любимая, Василиса Савельевна, выходит за твоего названного брата замуж, за Алешу Поповича.
Предложный вечер был, уже скоро будет брачный.
А Добрыня Никитич спрашивает:
– Добрый конь, а успеем мы к этому времени?




Еруслан Лазаревич

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь. У него было много во дворце князей, бояр и разных вельмож. Один был придворный, которого звали Лазарь Лазаревич, а жену его звали Устиньей.
Родился у них сын, его прозвали Еруслан Лазаревич. Еруслан Лазаревич был маленький очень красивый. Его мать, бывало, выкупает, в колыбель положит, а он лежит хрусталь – хрусталем.
Она не нарадуется, его поцелует и в щечки, и в глазки, а в губки три раза.
Еруслан Лазаревич рос не по дням, а по часам, оказал свою силу богатырскую в полтора года: порвал шелковый полог и сломал стальную колыбель.
Когда сравнялось Еруслану Лазаревичу лет четырнадцать, он стал ходить на боярский двор, с боярскими детьми шутки шутить. Как хватит за руку – руки нет, хватит за ногу – ноги нет. А кого по щеке легонько ударит, тот припадет к земле.
Не понравились боярам шутки Еруслановы. Они стали жаловаться царю. Царь призвал Лазарь Лазаревича и говорит:
– Вышли своего сына из моего государства, чтобы духа его здесь не было, за его шутки нехорошие.
Лазарь Лазаревич заплакал, идет. Еруслан Лазаревич увидел из окна высокого терема и быстро выскочил навстречу ему и говорит:
– Драгоценный мой родитель Лазарь Лазаревич, что вы так запечалились, повесили свою буйную голову на груди белые?
– Эх, чадо мое милое, как же мне не гориться, не печалиться, не видали горя, теперь у нас горюшко большое.
– Какое?
– Царь велел тебе выехать из государства, чтобы духу твоего не было, за твои шутки нехорошие.
А Еруслан говорит:
– Это не горе, а радость, одна беда – нету под меня коня богатырского. Любой конь, положу руку на хребет – он падает на колени, А Еруслан Лазаревич и раньше просился у отца странствовать, но тот не отпускал – единственный сын, жалко было, и коня подходящего нет.
Теперь делать нечего. Взял Еруслан Лазаревич белый шатер, плеточку ременную, уздечку шелковую, распрощался с отцом, с матерью, и пошел в путь-дорогу дальнюю, в дикую степь странствовать.
Шел он бархатными лугами и дремучими лесами. И вздумалось ему о коне:
– Где взять?
Не заметил Еруслан Лазаревич, как вышел на широкую дорогу, она вырыта конными рытвинами в колено. И не заметил он, как поравнялся с незнакомым человеком на рыжем коне.
Человек говорит:
– Здорово, незнакомый человек.
А откуда это видно, что я Еруслан Лазаревич?
– Как же, я вас еще маленьким ребенком видел, я у вашего батюшки табун коней пасу тридцать три года в богатых лугах заповедных.
– Не будет ли у вас коня богатырского, а то я какому коню руку на хребет ни положу, всякий на колени падает.
Конюх отвечает:
– Есть конь – буря, по прозванию Вихрь, поймаешь – будет твой.
Шли они по дороге и вышли к хрустальному озеру. Лес кончился и на опушке стоит огромный дуб, раскинул свои ветви шатром. И от этого леса, глаз не охватит, лежала дикая степь бесконечная. Вот конюх и говорит:
– Еруслан Лазаревич, отдыхай под этим дубом, а завтра я сюда пригоню коней поить, и ты сам увидишь – он будет впереди бежать.
Конюх поехал, а он разбил белый шатер, постлал войлочек косятчатый, седелечко черкасское и лег спать.
Проснулся – солнце было уж под дубом. Подошел он к хрустальному озеру, умылся ключевой водой, утерся белым полотенцем и поджидает табун.
Вдруг видит он, как будто клубами пыль летит, он поднялся и смотрит – впереди конь бежит, под ним земля дрожит, изо рта огонь пышет, из ноздрей дым валит, из-под копыта искры летят.
Конь стал пить, грива на обе стороны развалилася, завилась вся кольцами.
Закипела в Еруслане Лазаревиче кровь молодецкая, он подбежал к коню быстро, как летящая стрела из тугого лука. Подбежал, дал ему по гребню изо всей силы – конь как пил, так и пьет, будто не заметил.
Еруслан Лазаревич постлал войлочек косятчатый, на этот войлочек положил седелечко черкасское, подтянул подпругами, уздечку набросил шелковую, плеточку взял ременную, взмахнул – и на коня.
Конь как будто почуял хозяина или седока, пошел степенным шагом, а сам храпит, как лютый зверь, ушами водит, копытами бьет.
По щоточки в землю погружается, а когда щоточки отряхивает, за две версты камешки выкидывает.
Еруслан Лазаревич глянул, а табун еще пьет, далеко конь уехал. Он остановился, стал поджидать.
Когда подъехал конюх, Еруслан Лазаревич отблагодарил его, достал ему несколько монет Золотых, распрощался и поехал.
Едет и размышляет сам с собой:
– Что это за имя коню – Вихрь? Дай, я назову его Аршавещий.
Размахнул ладонь, потрепал его по крутой шее.
– Конь ты мой возлюбленный, имя тебе Аршавещий, буду я тебя холить и беречь, ты меня носи по дремучим лесам и диким степям, ты меня признай как молодого хозяина.
Ехали они лесами и полями и наехали на белый шатер, у этого шатра стоял рыжий конь и ел белоярую пшеницу. Он спрыгнул у пустого коня . Аршавещий стал есть белоярую пшеницу, а тот конь отошел и стал щипать шелковую травушку, зеленую муравушку.
Еруслан Лазаревич зашел в белый шатер, там лежит спящий богатырь.
Еруслан Лазаревич хотел его убить, да говорит сам себе:
– Не честь, не слава доброму молодцу, русскому богатырю убить сонного, что мертвого. Дай, я лягу на другой конец шатра и сосну. Он лег и заснул.
Просыпается богатырь, хозяин шатра, глядит: неизвестный богатырь спит в его шатре, а неизвестный конь ест белоярую пшеницу, а его конь ест шелковую траву. Он выхватил меч, хотел отрубить голову, хотел убить Еруслана, да тоже подумал:
– Не честь мне убивать сонного, что мертвого. Дай-ка я его разбужу.
Разбудил и начал придираться, и назвал Еруслана Лазаревича мерзавцем, а он сел, глядит богатырю прямо в глаза и говорит:
– Нехороший ты человек и негостеприимный. А вот мы, русские, так не делаем. Ты бы меня раньше напоил, накормил, расспросил, кто я, откуда, а потом мы бы сели на своих коней, поехали в дикую степь, обернули бы свои дальномерные копья тупыми концами и вдарили бы друг другу в груди, и было бы видно, как на ладони, кто из нас мерзавец , ты, аль я.
Убедил Еруслан Лазаревич того богатыря, он извинился, сразу так и сделал, пригласил его к столу, поели, попили, поговорили. Сели на добрых коней и поехали в дикую степь.
Это не два вихря разметаются, не два орла разлетаются, а два богатыря на своих добрых конях в дикой степи разъезжаются.
Разъехались они далеко, обернули свои долго-мерные копья тупыми концами и ударили друг друга в груди. Получился гром и сверкнули будто молнии (они в латах оба).
Неизвестный богатырь вывалился из седла, как овсяный сноп, а Аршавещий притиснул его левым копытом к земле.
Еруслан Лазаревич соскочил со своего коня, поспешно поднимает богатыря, обнял, поцеловал и спрашивает:
– Ну, кто мерзавец ? Ты, аль я?
Тот богатырь отвечает:
– Я богатырь персидской земли, ты мой будешь названный больший брат. Биться никогда не будем, а если будем, то на кого ты, на того и я.
А Еруслан Лазаревич говорит:
– Я русский богатырь, буду биться за русский народ и за русскую землю.
Так они взяли своих коней в повода и пошли.
Дошли до шатра, выпустили коней, дичь убили, обед сварили. Еруслан у богатыря погостил недель пять или шесть, а то и более.
Распростился и поехал.
Еруслан ехал месяц, два, три. Наехал на белый шатер, входит, в нем сидят три сестры.
Две за ручной работой: одна вышивает золотом и серебром по малиновому бархату, другая нижет крупный жемчуг, будто на ожерелье, третья готовит обед.
Большая сказала:
– Рады незваному гостю.
Младшая сказала:
– Просим к столу на хлеб, на соль. Ну, он не стал отказываться – пообедал с ними, посидели, поговорили.
Он пригласил их всех трех в заповедных дугах пройтись.
Большая и средняя отказались, а меньшая пошла. Идут они по дикой степи, он и спрашивает:
– Есть ли на свете такой храбрый богатырь, как Еруслан Лазаревич?
И показывает на свои белые груди.
– Я видеть не видела, а слыхать слыхала. Есть богатырь Ивашка Белая Епанча Сорочинская Шапка; мимо него зверь не проскакивал, птица не пролетывала, а богатырь тем более никогда не проезживал.
Немного молчания, идут они дальше. Он и спрашивает:
– Есть ли на свете такая красавица, как вы? Она опустила глаза вниз и ответила, -так речь и полилась, как ручеек зажурчал:
– Что я за красавица?! Я перед красавицей, как темная ночь перед днем.
– А где же есть краше тебя?
– Я видеть не видела, а слышать слышала, что у царя Вахрамея есть дочь Настасья Вахрамеевна, вот, действительно, красавица. Она свежа, как вешний цвет, ростом она, как пальма высокая, ходит, как лебедь в вольных водах плывет, грудь ее, как пена морская, щеки ее, как огненные ананеты , губы ее, как розы, рдеют, в глазах ее огонь горит, в косе месяц блестит, свет белый затмевает, а ночью землю освещает. Станом она становитая, на деле деловитая, походка часта и речь густа, посмотрит, как златом подарит.
Закипела у Еруслана Лазаревича кровь молодецкая: умереть, а Настасью Вахрамеевну поглядеть. Походили, погуляли, возвратились в шатер. Он у них погостил неделю или поболее, поблагодарил за хлеб, за соль, вышел, подошел к Аршавещему. Меньшая сестра вышла проводить. Жалко больно ей. У нее две алмазные слезинки выкатились из глаз. А он наклонился в седле и сказал ей шёпотом несколько слов, чтоб птицы небесные не подслушали, а ветры буйные не разнесли слов его:
– Не плачь, красавица, жив буду – вернусь. Сказал и поехал. Она долго все смотрела, пока не скрылся с глаз. Потом пошла в шатер.
Он ехал, ехал, месяцы, годы, вдруг встречается ему старый, старый старичок, уж другой век живет (больше ста лет) и говорит:
– Здравствуй, Еруслан Лазаревич.
– Здравствуй, дедушка, а откуда видно, что я Еруслан Лазаревич?
– Как же, дорогой мой, я ведь из русского царства, я тебя еще малым ребенком знал.
– Куда ты идешь?
– Куда глаза глядят.
– Почему ты не живешь в России, ведь пословица говорит: «Где родился, там и годился.
– Эх, дорогой мой, ты еще молод, ты не знаешь ничего. Враг нашел войной и распорушил все государство, камня на камне не оставил. Всех старых и молодых людей побил, остальных в полон забрал, в темницу посадил, глаза повыколол, там же в темнице твои отец и мать.
Еруслан Лазаревич достал несколько монет на прожиток, тронул шпорами коня под бока и полетел, как вихорь. Конь не шел и не бежал, а как по воздуху летел, промеж ног летели темные леса, бархатные луга, реки серебряные.
Опустился прямо около темницы, там стоит тридцать человек стражи. Он начал просить, чтобы открыли темницу, чтоб он милостыню мог подать. Ему не открыли. Тогда он выхватил меч, вправо махнет улица, махнет влево – переулочек.
Побил всех, открыл двери:
– Добрый день, счастливая минута! Узнали его отец с матерью по голосу, стали плакать и рыдать, а он и говорит:
– Драгоценные мои родители, батюшка Лазарь Лазаревич и матушка Устинья и вы, люди добрые, не плачьте, а скажите, могу ли я вам помочь в беде?
– Можно помочь, нужно ехать в тридевятое царство к царю Огненный Щит Пламенные Копья, отруби ему голову, вынь желчь и помажь нам глаза, и мы прозреем.
Он подал им несколько монет золотых, вскочил на Аршавешего и полетел, как горный орел.
Ехал он ехал и наехал на бранное поле.
Он крикнул:
– Есть ли кто в той рати живой? Ни звука, только черные вороны сидят и каркают.
На второй раз тоже никто не ответил. Он крикнул в третий раз. Ответила голова величиной с пивной котел, промеж глаз целая пядь.
– Я не жива, не мертва.
Добрый человек, русский богатырь Еруслан Лазаревич, ты едешь к царю Огненный Щит Пламенные Копья, поедешь по бранному полю, увидишь мое туловище, под ним мой меч – кладенец, в нем секрет таится, он тебе пригодится. Когда будешь подъезжать, царь будет огнем жечь, пламенем палить, ты пади на одно колено и скажи: «Я еду, Огненный царь, к тебе служить верой и правдой.
Как он уверится в тебе, ты махни мечом и отруби ему голову. Вельможи будут говорить: «Прибавь, прибавь, а ты скажи: «Русский богатырь раз бьет, не прибавляет, выковырни желчь и езжай. На обратном пути голову к туловищу подкати, помажь живьем, я оживею и буду тебе помогать, буду твоим названным братом.
Пошел Еруслан Лазаревич, идет – недалеко туловище лежит, поднял, там меч-кладенец. Он взял и пошел.
Подошел к границе царства Огненный Щит Пламенные Копья. Увидел его царь, начал огнем жечь, пламенем палить (у, страсть какая!).
Еруслан Лазаревич спрыгнул с Аршавещего, пал на одно колено:
– Ваше императорское величество, я еду вам служить верой и правдой.
Тут и поговорили они.
Полюбил его царь. Стали ходить они рядом, разговаривать о деле и шутки шутить. Идут они раз рядом, Еруслан Лазаревич ударил наотмашь царя мечом по шее, как колдунов бьют, голова и отлетела.
Вельможи кричат:
– Прибавь! Прибавь!
Он говорит:
– Русские богатыри раз бьют, не повторяют. Открыл череп, вынул желчь, сел и поехал в обратный путь.
Доехал он до бранного поля, подкатил ту голову к туловищу, помазал, и богатырь оживел, оказалось, он был богатырь турецкой земли. Они побратались, и он дал слово Еруслану Лазаревичу, что он против русского богатыря и против русского народа не будет воевать. Богатырь дарил ему меч, но Еруслан Лазаревич отказался, говорит:
– Вот, меньшой брат, тебе твой меч, у меня есть свой из чистого булата, надежный.
Распростились, и поехал Еруслан Лазаревич в свое государство. Приходит он в темницу, помазал незрячим зрение , люди все прозрели, а Еруслан Лазаревич начал поднимать войной на белого царя, собрал он старых и малых, мужей и жен и пошел на белого царя войной. Расшиб все государство белого царя, камня на камне не оставил, все распорушил на мелкий песок. Вернулся в свое русское царство и сказал:
– Русский народ, русская земля непобедимы никем и никогда, никто не удержался на русской Земле, много здесь было врагов-недругов, но каждый здесь поскользнулся и сломал себе голову. Чужое мило – идите враги мимо. Кто на русскую землю с мечом придет, под мечом и помрет.
Еруслан Лазаревич установил порядки в своем государстве, распрощался с отцом с матерью и поехал глядеть Ивашку Белая Епанча Сорочинская Шапка.
Видели Еруслана Лазаревича сидючи, да не видели едучи.
Ехал он год, а может два.
Этого мне не знать, мое дело только сказки казать.
Когда Еруслан Лазаревич подъехал к границе, где разъезжал Ивашка Белая Епанча Сорочинская Шапка, тот увидел его и зашумел громовым голосом, как будто буря загрохотала:
– Мимо меня птица не пролетывала, зверь не прорыскивал, богатырь не проезживал, а это что за мерзавец такой?
Вскочил на коня и подъезжает к Еруслану Лазаревичу. И завязался у них ожесточенный бой. Бились они трое суток на своих добрых конях. Кони устали, они пустили коней и стали биться врукопашную. Ивашка Белая Епанча Сорочинская Шапка забил Еруслана Лазаревича по колено в землю и ранил его в левую ногу выше колена. Еруслан Лазаревич размахнул свой меч-кладенец и ударил Ивашку плашмя в темя, он упал. Еруслан отрубил Ивашке голову. Сам достал платок, перевязал рану и прямо тут на стене и лег.
От такой большой усталости он спал девять Зорей.
Когда он проснулся, убил дичь, сделал горячий обед, положил руку на Аршавещего, а конь будто устал.
Еруслан решился тут побыть. Побыл месяца два, конь отгулялся. Оседлал он его и поехал к царю Вахрамею. Царь его встречает, привечает, как самого дорогого гостя, сразу узнал, что он побил Ивашку Белая Епанча Сорочинская Шапка (ведь его границы защищал Ивашка), пригласил его в палаты белокаменные.
Когда они садились обедать, напротив него порожний золотой прибор стоял. Он подумал – сейчас выйдет и дочь.
Когда она отворила дверь, у них глаза встретились, у Еруслана Лазаревича вскипела кровь молодецкая, и он сразу сделал предложение отцу о ее руке.
Отец не стал прекословить, дал согласие выдать дочь за Еруслана Лазаревича, ведь знал, что силой возьмет.
Они золотые венцы принесли, свадьбу сыграли.
С женой Еруслан Лазаревич прожил года три, у них народился сын, назвали его Александром.
Когда Александру было три года, Еруслан Лазаревич говорит жене:
– Надоест мне скоро дом, пойду в дикую степь поразгуляюсь.
Тут жене подает два платка и камешек бриллиантовый с яичко и говорит:
– Будут платки чистые – я жив, грязные – мертв. Вот бриллиантовый жемчуг с куриное яичко, если сияет, я жив, если потух – я мертв.
Распрощался и уехал. Прошел год, два, шестнадцать лет. Александру исполнилось девятнадцать, он осмелился и спрашивает;
– Мама, был у меня папа?
Она отвечает:
– Был русский богатырь, но он уехал странствовать.
И вынула два платка и камушек.
– Папа сказал, если жив я, то платки чистые и камень сверкает. Так оно пока и есть. Значит, живой он.
Александр положил все это в карман, купил коня, убранство, сел и поехал отца искать. Долго ездил.
В деревню или в город заедет, спрашивает:
– Проезжал ли здесь богатырь Еруслан Лазаревич?
– Проезжал лет пять-семь назад. Путь держал в Индию.
В другой деревне:
– Проезжал года три назад, путь держал в Китай.
Ездил он ездил, и встретился с отцом, разъехались они, обернули свои копья долгомерные тупыми концами и вдарили друг друга в груди. Александр так и покатился на траву, как шар, и выронил камень отцовский.
Еруслан Лазаревич сразу догадался, что Александр его сын. Он спрыгнул с коня, поднял его, поцеловал три раза.
– Чадо мое возлюбленное, ты еще молод со мной биться, тебе еще не по плечу.
– Папа, поедем домой, мама тебя сколько ждет, у нее уже вся молодость прошла.
Еруслан Лазаревич так и решил, приехал к своей жене, взял их и поехал в свое государство.
– Эх, -говорит, -пойду в свою землю. Ведь если помирать, так там, где родился.
Приехал в свое государство, прожил двести лет и помер.
Много на русской светлой земле богатырей и поныне, так эти богатыри Еруслану Лазаревичу внуки и правнуки.
Сказка вся, а присказка будет завтра после обеда, поевши мягкого хлеба.




Илья-Муромец

В граде Муроме, селе Карачарове, жили-были два брата. У большего брата была жена таровата, она ростом не велика, не мала, а сына себе родила, Ильей назвала, а люди – Ильей Муромцем.
Илья Муромец тридцать три года не ходил ногами, сиднем сидел. В одно жаркое лето родители пошли в поле крестьянствовать, траву косить, а Илюшеньку вынесли, посадили у двора на траву. Он и сидит. Подходят к нему три странника и говорят.
– Подай милостыню.
А он говорит:
– Идите в дом и берите, что вам угодно. Я тридцать три года не ходил, отроду сиднем сидел.
Один и говорит.
Он одним духом все выпил.
Они у него спрашивают:
– Какую ты в себе силушку чувствуешь?
– Такую , добрые люди, что если бы был столб одним концом в небо, другим концом в землю вбитый, и кольцо, я бы повернул.
Они переглянулись.
– Это ему много. Поди, принеси еще. Еще принес. Он выпил одним духом.
– Теперь как?
– Ну, вот с тебя хватит.
Он от большой радости пошел их проводить и говорит:
– Я чую в себе силу богатырскую, где теперь коня взять?
– Вот на обратном пути мужик будет вести строгача (два года коню, значит) продавать, ты купи, только не торгуйся, сколько спросит, столько и отдай. Только откорми его три месяца бело-яровой пшеницей, отпои ключевой водой и пусти его на три зари на шелковую траву, а потом на шелковый канат и пропусти через железный тын туда – сюда перелететь. Вот тебе и конь будет. Бейся с кем хочешь, тебе на бою смерти нет. Только не бейся со Святогором – богатырем.
Илюшенька проводил их далеко за село. На обратном пути видит, его отец-мать крестьянствуют. Они глазам не верят.
Он просит:
Взял косу и стал ею помахивать, не успели оглянуться – вся степь лежит. Говорит:
– Я захмелел.
Вот прилег отдохнуть. Проснулся и пошел. Глядь, – мужик идет, ведет строгача, он вспомнил.
– Здорово!
– Двадцать рублей.
Он отдал, ни слова не сказал, взял из полы в полу и повел домой.
Привел домой, постановил его в конюшню и насыпал белояровой пшеницы. Так три месяца кормил, поил ключевой водой, выпускал на шелковую траву на три зари, вывел его на шелковый канат, конь туды – суды через железный тын перелетел, как птица. Ну, вот ему и конь богатырский. Так и вправду случилось.
Бился Илья Муромец с Соловьем-разбойником, и он его победил. Конь под ним был богатырский, как лютый зверь, ход у него спорый. Он задними копытами за переднюю восемнадцать верст закидывает. Он утреню стоял в Чернигове, а к обедне поспел в Киев-град.
Однажды ехал-ехал по дороге, оказалось, дорога расходится в три стороны и на этой дороге лежит камень, и на камне надпись:
«Влево поедешь – будешь женат, вправо поедешь – будешь богат, прямо поедешь – будешь убит.
Он подумал:
– Жениться еще время не настало, а богатства своего мне не нужно. Некстати русскому богатырю Илье Муромцу богатство наживать, а под – стать ему бедных да сирот спасать, защищать, во всем помогать. Дай, поеду, где смерти не миновать. Мне ведь в бою-то смерти нет, не написана.
И поехал прямо. Ехал-ехал он по дикой степи, впереди дремучий лес, поехал по этому дремучему лесу.
Ехал он дремучим лесом с утра до полудня. Приехал на поляну, там стоит громадный дуб в три обхвата, под ним сидят тридцать богатырей, а на поляне пасутся тридцать коней. Они увидели Илью Муромца и зашумели.
– Зачем ты сюда, негодный мужиковина? Мы богатыри рода дворянского, а тебя, мужиковина, за три версты видать. Смерть тебе!
Илья Муромец наложил каленую стрелу на лук, как вдарит в дуб, только щепки полетели, весь дуб расшиб на щепки. Богатырей побил, дубом прихлопнул. Обратил Илья Муромец коня и поехал назад и написал на камне:
«Кто писал: проедет – будет убит – неправда, путь свободен всем прохожим и проезжим.
Сам думает:
– Дай-ка поеду, где буду богат! Ехал он день, ехал два, на третий подъезжает -огромный двор, высокий забор, у ворот чугунный столб, на этом столбе висит чугунная доска и железная палка. Взял Илья Муромец и стал бить в эту доску.
Отворились ворота, выходит старик.
– Входи в дом, бери, что тебе угодно! У меня кладовые, подвалы ломятся.
Он думает:
– Деньги прах, одежда тоже, а жизнь и слава честная всего дороже.
Поехал назад и написал на камне:
«Неправда, что будешь богат.
Чужое богатство недолговечное и непрочное.
– Ну, поеду по третьей дороге, что там за красавица, может, правда, женюсь.
Подъезжает, а там стоит дворец, сам деревянный, окошечки хрустальные, серебром покрыты, золотом облиты.
Выходит девушка-красавица и говорит: I – Принимаю, добрый молодец, как любимого жениха.
Взяла его за руку правую и повела его в столовую и подала обедать честь честью.
– Теперь время отдохнуть.
Ввела в спальню.
– Вот, – говорит, – кровать, ложись, отдыхай.
Он взял, нажал кулаком, она – бултых. А там яма глубокая, сажень пять. И там тридцать богатырей.
– Эй, ребята, это вы жениться сюда заехали?
– Да, – говорят, – помоги, Илья Муромец!
Они сразу узнали.
Он снял аркан с коня и бросил туда и вытащил их, всех до одного вывел.
– Ну, говорит, ступайте, гуляйте на воле, А я с ней поговорю.
– Поди отгуляла невеста, пора замуж идти.
Вывел в лес, привязал за волосья, натянул тугой лук. Вдарил – не попал.
– А знать, ты ведьма!
Он взял каленую стрелу, выстрелил в темя.
Она сделалась такая страшная, нос крючком, два Зуба. Он перекрестил три раза, она – бултых.
Он вернулся и написал:
«Кто хочет жениться – это неправда, здесь невесты нет – отгуляла.
ездил, ездил по дикой степи, дремучим лесам, селам и городам и думает; – Поеду я смотреть Святогора – богатыря.
И поехал глядеть Святогора – богатыря. Ехал – ехал, подъехал – высокая гора, как Араратская, только что-то чернеет. Он пустил коня и полез пешком, он шел винтом, взошел, там раскинут шатер, и в нем Святогор – богатырь лежит.
– Здоров ли, Святогор – богатырь?
– Жив – здоров, спасибо тебе, триста лет живу, лежу, никто меня не навешал. Я плохо вижу. Приподнялся, пожали они друг другу руки слегка.
Спустились с горы, ходили-ходили, видят -гроб лежит.
– Э, тут наша смерть. Твоя или моя?
А крышка растворена. Илья Муромец влез – ему просторно.
– Э, Илья Муромец, еще рано тебе. Ну-ка вылезай, я попробую.
Святогор – богатырь влез, только вытянулся, крышка захлопнулась. Илья Муромец семь раз вдарил – семь железных обручей накатил. Святогор – богатырь и говорит:
– Илья Муромец, подойди ко мне поближе, я дуну на тебя, у тебя силы прибавится.
Илюшенька один шаг сделал, силу почуял и сделал три шага назад.
– А, не подошел, а то была бы такая сила, – мать земля не носилаб!
Илья Муромец подошел к гробу, поклонился.
– Ну, прости, Святогор – богатырь.
– Похорони меня!
Илья Муромец вырыл мечом могилу глубокую, сволок в нее гроб, повалил его, простился и поехал в Киев. Там он прожил двести лет. И помер.
За всю жизнь Илья Муромец много врагов русской земли победил, за что он и славен был.





Илья-Муромец и Соловей-Разбойник

Из того ли то из города из Мурома, Из того села да Карачарова Выезжал удаленький дородный добрый молодец.
Он стоял заутреню во Муроме, А й к обеденке поспеть хотел он в стольный Киев-град.
Да й подъехал он ко славному ко городу к Чернигову.
У того ли города Чернигова Нагнано-то силушки черным-черно, А й черным-черно, как черна ворона.
Так пехотою никто тут не прохаживат, На добром коне никто тут не проезживат, Птица черный ворон не пролётыват, Серый зверь да не прорыскиват.
А подъехал как ко силушке великоей, Он как стал-то эту силушку великую, Стал конем топтать да стал копьем колоть, А й побил он эту силу всю великую.
Он подъехал-то под славный под Чернигов-град, Выходили мужички да тут черниговски И отворяли-то ворота во Чернигов-град, А й зовут его в Чернигов воеводою.
Говорит-то им Илья да таковы слова:
– Ай же мужички да вы черниговски!
Я не йду к вам во Чернигов воеводою.
Укажите мне дорожку прямоезжую, Прямоезжую да в стольный Киев-град.
Говорили мужички ему черниговски:
– Ты, удаленький дородный добрый молодец, Ай ты, славный богатырь да святорусский!
Прямоезжая дорожка заколодела, Заколодела дорожка, замуравела.
А й по той ли по дорожке прямоезжею Да й пехотою никто да не прохаживал, На добром коне никто да не проезживал.
Как у той ли то у Грязи-то у Черноей, Да у той ли у березы у покляпыя, Да у той ли речки у Смородины, У того креста у Леванидова Сидит Соловей Разбойник на сыром дубу, Сидит Соловей Разбойник Одихмантьев сын.
А то свищет Соловей да по-соловьему, Он кричит, злодей-разбойник, по-звериному, И от его ли то от посвиста соловьего, И от его ли то от покрика звериного Те все травушки-муравы уплетаются, Все лазоревы цветочки осыпаются, Темны лесушки к земле все приклоняются, – А что есть людей – то все мертвы лежат.
Прямоезжею дороженькой – пятьсот есть верст, А й окольноей дорожкой – цела тысяча.
Он спустил добра коня да й богатырского, Он поехал-то дорожкой прямоезжею.
Его добрый конь да богатырский С горы на гору стал перескакивать, С холмы на холмы стал перамахивать, Мелки реченьки, озерка промеж ног пускал.
Подъезжает он ко речке ко Смородине, Да ко тоей он ко Грязи он ко Черноей, Да ко тою ко березе ко покляпыя, К тому славному кресту ко Леванидову.
Засвистал-то Соловей да по-соловьему, Закричал злодей-разбойник по-звериному – Так все травушки-муравы уплеталися, Да й лазоревы цветочки осыпалися, Темны лесушки к земле все приклонилися.
Его добрый конь да богатырский А он на корни да спотыкается – А й как старый-от казак да Илья Муромец Берет плеточку шелковую в белу руку, А он бил коня да по крутым ребрам, Говорил-то он, Илья, таковы слова:
– Ах ты, волчья сыть да й травяной мешок!
Али ты идти не хошь, али нести не можь?
Что ты на корни, собака, спотыкаешься?
Не слыхал ли посвиста соловьего, Не слыхал ли покрика звериного, Не видал ли ты ударов богатырскиих?
А й тут старыя казак да Илья Муромец Да берет-то он свой тугой лук разрывчатый, Во свои берет во белы он во ручушки.
Он тетивочку шелковеньку натягивал, А он стрелочку каленую накладывал, Он стрелил в того-то Соловья Разбойника, Ему выбил право око со косицею, Он спустил-то Соловья да на сыру землю, Пристегнул его ко правому ко стремечку булатному, Он повез его по славну по чисту полю, Мимо гнездышка повез да соловьиного.
Во том гнездышке да соловьиноем А случилось быть да и три дочери, А й три дочери его любимыих.
Больша дочка – эта смотрит во окошечко косявчато, Говорит она да таковы слова:
– Едет-то наш батюшка чистым полем, А сидит-то на добром коне, А везет он мужичища-деревенщину Да у правого у стремени прикована.
Поглядела как другая дочь любимая, Говорила-то она да таковы слова:
– Едет батюшка раздольицем чистым полем, Да й везет он мужичища-деревенщину Да й ко правому ко стремени прикована, – Поглядела его меньша дочь любимая, Говорила-то она да таковы слова:
– Едет мужичище-деревенщина, Да й сидит мужик он на добром коне, Да й везет-то наша батюшка у стремени, У булатного у стремени прикована – Ему выбито-то право око со косицею.
Говорила-то й она да таковы слова:
– А й же мужевья наши любимые!
Вы берите-ко рогатины звериные, Да бегите-ко в раздольице чисто поле, Да вы бейте мужичища-деревенщину!
Эти мужевья да их любимые, Зятевья-то есть да соловьиные, Похватали как рогатины звериные, Да и бежали-то они да й во чисто поле Ко тому ли к мужичище-деревенщине, Да хотят убить-то мужичища-деревенщину.
Говорит им Соловей Разбойник Одихмантьев сын:
– Ай же зятевья мои любимые!
Побросайте-ка рогатины звериные, Вы зовите мужика да деревенщину, В свое гнездышко зовите соловьиное, Да кормите его ествушкой сахарною, Да вы пойте его питьецом медвяныим, Да й дарите ему дары драгоценные!
Эти зятевья да соловьиные Побросали-то рогатины звериные, А й зовут мужика да й деревенщину Во то гнездышко да соловьиное.
Да й мужик-то деревенщина не слушался, А он едет-то по славному чисту полю Прямоезжею дорожкой в стольный Киев-град.
Он приехал-то во славный стольный Киев-град А ко славному ко князю на широкий двор.
А й Владимир-князь он вышел со божьей церкви, Он пришел в палату белокаменну, Во столовую свою во горенку, Он сел есть да пить да хлеба кушати, Хлеба кушати да пообедати.
А й тут старыя казак да Илья Муромец Становил коня да посередь двора, Сам идет он во палаты белокаменны.
Проходил он во столовую во горенку, На пяту он дверь-то поразмахивал*.
Крест-от клал он по-писаному, Вел поклоны по-ученому, На все на три, на четыре на сторонки низко кланялся, Самому князю Владимиру в особину, Еще всем его князьям он подколенныим.
Тут Владимир-князь стал молодца выспрашивать:
– Ты скажи-тко, ты откулешний, дородный добрый молодец, Тебя как-то, молодца, да именем зовут, Величают, удалого, по отечеству?
Говорил-то старыя казак да Илья Муромец:
– Есть я с славного из города из Мурома, Из того села да Карачарова, Есть я старыя казак да Илья Муромец, Илья Муромец да сын Иванович.
Говорит ему Владимир таковы слова:
– Ай же старыя казак да Илья Муромец!
Да й давно ли ты повыехал из Мурома И которою дороженькой ты ехал в стольный Киев-град?
Говорил Илья он таковы слова:
– Ай ты славныя Владимир стольно-киевский!
Я стоял заутреню христосскую во Муроме, А й к обеденке поспеть хотел я в стольный Киев-град, То моя дорожка призамешкалась.
А я ехал-то дорожкой прямоезжею, Прямоезжею дороженькой я ехал мимо-то Чернигов-град, Ехал мимо эту Грязь да мимо Черную, Мимо славну реченьку Смородину, Мимо славную березу ту покляпую, Мимо славный ехал Леванидов крест.
Говорил ему Владимир таковы слова:
– Ай же мужичища-деревенщина, Во глазах, мужик, да подлыгаешься, Во глазах, мужик, да насмехаешься!
Как у славного у города Чернигова Нагнано тут силы много множество – То пехотою никто да не прохаживал И на добром коне никто да не проезживал, Туда серый зверь да нз прорыскивал, Птица черный ворон не пролетывал.
А й у той ли то у Грязи-то у Черноей, Да у славноей у речки у Смородины, А й у той ли у березы у покляпыя, У того креста у Леванидова Соловей сидит Разбойник Одихмантьев сын.
То как свищет Соловей да по-соловьему, Как кричит злодей-разбойник по-звериному – То все травушки-муравы уплетаются, А лазоревы цветочки прочь осыпаются, Темны лесушки к земле все приклоняются, А что есть людей – то все мертвы лежат.
Говорил ему Илья да таковы слова:
– Ты, Владимир-князь да стольно-киевский!
Соловей Разбойник на твоем дворе.
Ему выбито ведь право око со косицею, И он ко стремени булатному прикованный.
То Владимир-князь-от стольно-киевский Он скорёшенько вставал да на резвы ножки, Кунью шубоньку накинул на одно плечко, То он шапочку соболью на одно ушко, Он выходит-то на свой-то на широкий двор Посмотреть на Соловья Разбойника.
Говорил-то ведь Владимир-князь да таковы слова:
– Засвищи-тко, Соловей, ты по-соловьему, Закричи-тко ты, собака, по-звериному.
Говорил-то Соловей ему Разбойник Одихмантьев сын:
– Не у вас-то я сегодня, князь, обедаю, А не вас-то я хочу да и послушати.
Я обедал-то у старого казака Ильи Муромца, Да его хочу-то я послушати.
Говорил-то как Владимир-князь да стольно-киевский.
– Ай же старыя казак ты Илья Муромец!
Прикажи-тко засвистать ты Соловья да й по-соловьему, Прикажи-тко закричать да по-звериному.
Говорил Илья да таковы слова:
– Ай же Соловей Разбойник Одихмантьев сын!
Засвищи-тко ты во полсвиста соловьего, Закричи-тко ты во полкрика звериного.
Говорил-то ему Соловой Разбойник Одихмантьев сын:
– Ай же старыя казак ты Илья Муромец!
Мои раночки кровавы запечатались, Да не ходят-то мои уста сахарные, Не могу я засвистать да й по-соловьему, Закричать-то не могу я по-звериному.
А й вели-тко князю ты Владимиру Налить чару мне да зелена вина.
Я повыпью-то как чару зелена вина – Мои раночки кровавы поразойдутся, Да й уста мои сахарны порасходятся, Да тогда я засвищу да по-соловьему, Да тогда я закричу да по-звериному.
Говорил Илья тут князю он Владимиру:
– Ты, Владимир-князь да стольно-киевский, Ты поди в свою столовую во горенку, Наливай-то чару зелена вина.
Ты не малую стопу – да полтора ведра, Подноси-тко к Соловью к Разбойнику. – То Владимир-князь да стольно-киевский, Он скоренько шел в столову свою горенку, Наливал он чару зелена вина, Да не малу он стопу – да полтора ведра, Разводил медами он стоялыми, Приносил-то он ко Соловью Разбойнику.
Соловей Разбойник Одихмантьев сын Принял чарочку от князя он одной ручкой, Выпил чарочку ту Соловей одним духом.
Засвистал как Соловей тут по-соловьему, Закричал Разбойник по-звериному – Маковки на теремах покривились, А околенки во теремах рассыпались.
От него, от посвиста соловьего, А что есть-то людушек – так все мертвы лежат, А Владимир-князь-от стольно-киевский Куньей шубонькой он укрывается.
А й тут старый-от казак да Илья Муромец, Он скорешенько садился на добра коня, А й он вез-то Соловья да во чисто поле, И он срубил ему да буйну голову.
Говорил Илья да таковы слова:
– Тебе полно-тко свистать да по-соловьему, Тебе полно-тко кричать да по-звериному, Тебе полно-тко слезить да отцов-матерей, Тебе полно-тко вдовить да жен молодыих, Тебе полно-тко спущать-то сиротать да малых детушек!
А тут Соловью ему й славу поют, А й славу поют ему век по веку!





Илья-Муромец и Калин-царь

Как Владимир-князь да стольно-киевский Поразгневался на старого казака Илью Муромца, Засадил его во погреб во холодный Да на три года поры-времени.
А у славного у князя у Владимира Была дочь да одинакая.
Она видит – это дело есть немалое, А что посадил Владимир-князь да стольно-киевский Старого казака Илью Муромца В тот во погреб во холодный, А он мог бы постоять один за веру, за отечество, Мог бы постоять один за Киев- град, Мог бы постоять один за церкви за соборные, Мог бы поберечь он князя да Владимира, Мог бы поберечь Апраксу-королевичну.
Приказала сделать да ключи поддельные, Положила-то людей да патаённыих, Приказала-то на погреб на холодный Да снести перины да подушечки пуховые, Одеяла приказала снести теплые, Она яствушку поставить да хорошую И одежду сменять с ново на ново Тому старому казаку Илье Муромцу, А Владимир-князь про то не ведает.
Воспылал-то тут собака Калин-царь на Киев гряд, И хочет он разорить да стольный Киев-град, Чернедь-мужичков он всех повырубить, Божьи церкви все на дым спустить, Князю-то Владимиру да голову срубить Да со той Апраксой-королевичной.
Посылает-то собака Калин-царь посланника, А посланника во стольный Киев-град, И дает ему он грамоту посыльную, И посланнику-то он наказывал:
– Как поедешь ты во стольный Киев-град, Будешь ты, посланник, в стольном во Киеве Да у славного у князя у Владимира, Будешь на его на широком дворе, И сойдешь как тут ты со добра коня, Да й спускай коня ты на посыльный двор, Сам поди-тко во палату белокаменну.
Да й пройдешь палатой белокаменной, Да й войдешь в его столовую во горенку.
На пяту ты дверь да поразмахивай, Подходи-ка ты ко столику к дубовому.
Становись-ка супротив князя Владимира, Полагай-ка грамоту на золот стол, Говори-тко князю ты Владимиру:
" Ты, Владимир-князь да стольно-киевский, Ты бери-тко грамоту посыльную Да смотри, что в грамоте написано, Да смотри, что в грамоте да напечатано.
Очищай-ко ты все улички стрелецкие, Все великие дворы да княженецкие.
По всему-то городу по Киеву А по всем по улицам широкиим, Да по всем-то переулкам княженецкиим Наставь сладких хмельныих напиточков, Чтоб стояли бочка о бочку близко поблизку, Чтобы было у чего стоять собаке царю Калину Со своими-то войсками со великими Во твоем во городе во Киеве".
То Владимир-князь да стольно-киевский Брал-то книгу он посыльную, Да и грамоту ту распечатывал И смотрел, что в грамоте написано, И смотрел, что в грамоте да напечатано:
А что велено очистить улицы стрелецкие И большие дворы княженецкие Да наставить сладких хмельныих напиточков А по всем по улицам широкиим Да по всем переулкам княженецкиим.
Тут Владимир-князь да стольно-киевский Видит – есть это дело немалое, А немало дело-то – великое.
А садился-то Владимир-князь да на червленый стул Да писал-то ведь он грамоту повинную:
«Ай же ты, собака да и Калин-царь!
Дай-ка мне ты поры-времячка на три года, На три года дай и на три месяца, На три месяца да еще на три дня Мне очистить улицы стрелецкие, Все великие дворы да княженецкие, Накурить мне сладкиих хмельных напиточков Да й поставить по всему-то городу по Киеву, Да й по всем по улицам широкиим, По всем славным переулкам княжецкиим.
Отсылает эту грамоту повинную, Отсылает ко собаке царю Калину.
А й собака тот да Калин-царь Дал ему он поры времячка на три года, На три года и на три месяца, На три месяца да еще на три дня.
Еще день за день как и дождь дождит, А неделя за неделей как река бежит – Прошло поры-времячка да три года, А три года да три месяца, А три месяца да еще три-то дня.
Тут подъехал ведь собака Калин-царь, Он подъехал вбдь под Киев-град Со своими со войсками со великими.
Тут Владимир-князь да стольно-киевский Он по горенке да стал похаживать, С ясных очушек он ронит слезы ведь горючие, Шелковым платком князь утирается, Говорит Владимир-князь да таковы слова:
– Нет жива-то старого казака Ильи Муромца, Некому стоять теперь за веру, за отечество, Некому стоять за церкви ведь за божий, Некому стоять-то ведь за Киев-град, Да ведь некому сберечь князя Владимира Да и той Апраксы-королевичны!
Говорит ему любима дочь да таковы слова:
– Ай ты, батюшка Владимир-князь наш стольно-киевский!
Ведь есть жив-то старыя казак да Илья Муромец, Ведь он жив на погребе холодноем.
Тут Владимир-князь-от стольно-киевский Он скорёшенько берет да золоты ключи Да идет на погреб на холодный, Отмыкает он скоренько погреб да холодный Да подходит ко решеткам ко железныим, Разорил-то он решетки да железные – Да там старыя казак да Илья Муромец.
Он во погребе сидит-то, сам не старится, Там перинушки-подушечки пуховые, Одеяла снесены там теплые, Яствушка поставлена хорошая, А одежица на нем да живет сменная.
Он берет его за ручушки за белые, За его за перстни за злачёные, Выводил его со погреба холодного, Приводил его в палату белокаменну, Становил-то он Илью да супротив себя, Целовал в уста сахарные, Заводил его за столики дубовые, Да садил Илью-то он подле себя И кормил его да яствушкой сахарнею, Да поил-то питьицем медвяныим, И говорил-то он Илье да таковы слова:
– Ай же старыя казак да Илья Муромец!
Наш-то Киев-град нынь да в полону стоит.
Обошел собака Калин-царь наш Киев-град Со своими со войсками со великими.
А постой-ка ты за веру, за отечество, И постой-ка ты за славный Киев-град, Да постой за матушки божьи церкви, Да постой-ка ты за князя за Владимира, Да постой-ка за Апраксу-королевичну!
Так тут старыя казак да Илья Муромец Выходит он со палаты белокаменной, Шел по городу он да по Киеву, Заходил в свою палату белокаменну Да спросил-то как он паробка любимого.
Шел со паробком да со любимыим А на свой на славный на широкий двор, Заходил он во конюшенку в стоялую, Посмотрел добра коня он богатырского Говорил Илья да таковы слова:
– Ай же ты, мой паробок любимый, Верный ты слуга мой безызменныи, Хорошо держал моего коня ты богатырского!– Целовал его он во уста сахарные, Выводил добра коня с конюшенки стоялый А й на тот же славный на широкий двор.
А й тут старыя казак да Илья Муромец Стал добра коня тут он заседлывать.
На коня накладывает потничек, А на потничек накладывает войлочек – Потничек он клал да ведь шелковенький, А на потничек подкладывал подпотничек, На подпотничек седелко клал черкасское, А черкасское седёлышко недержано, И подтягивал двенадцать подпругов шелковыих, И шпенёчики он втягивал булатные, А стремяночки покладывал булатные, Пряжечки покладывал он красна золота, Да не для красы-угожества – Ради крепости всё богатырскоей:
Еще подпруги шелковы тянутся, да они не рвутся, Да булат-железо гнется – не ломается, Пряжечки-то красна золота, Они мокнут, да не ржавеют.
И садился тут Илья да на добра коня, Брал с собой доспехи крепки богатырские:
Во-первых, брал палицу булатную, Во-вторых, копье брал мурзамецкое, А еще брал саблю свою острую, Еще брал шалыгу подорожную, И поехал он из города из Киева.
Выехал Илья да во чисто поле, И подъехал он ко войскам ко татарскиим Посмотреть на войска на татарские.
Нагнано-то силы много множество.
Как от покрика от человечьего, Как от ржанья лошадиного Унывает сердце человеческо.
Тут старыя казак да Илья Муромец Он поехал по раздольицу чисту полю, Не мог конца-краю силушке наехати.
Он повыскочил на гору на высокую, Посмотрел на все на три, четыре стороны, Посмотрел на силушку татарскую – Конца-краю силе насмотреть не мог.
И повыскочил он на гору на другую, Посмотрел на все на три, четыре стороны – Конца-краю силе насмотреть не мог.
Он спустился с той горы да со высокия, Да он ехал по раздольицу чисту полю И повыскочил на третью гору на высокую, Посмотрел-то под восточную ведь сторону.
Насмотрел он под восточной стороной, Насмотрел он там шатры белы, И у белыих шатров-то кони богатырские.
Он спустился с той горы высокий И поехал по раздольицу чисту полю.
Приезжал Илья к шатрам ко белыим, Как сходил Илья да со добра коня.
Да у тех шатров у белыих А там стоят кони богатырские, У того ли полотна стоят у белого, Они зоблят-то пшену да белоярову*.
Говорит Илья да таковы слова:
– Поотведать мне-ка счастия великого.– Он накинул поводы шелковые На добра коня на богатырского Да спустил коня ко полотну ко белому:
– А й допустят ли то кони богатырские Моего коня да богатырского Ко тому ли полотну ко белому Позобать пшену да белоярову?
Его добрый конь идет-то грудью к полотну, А идет зобать пшену да белоярову.
Старый казак да Илья Муромец А идет он да во бел шатер.
Приходит Илья Муромец во бел шатер – В том белом шатре двенадцать-то богатырей, И богатыри всё святорусские.
Они сели хлеба-соли кушати, А и сели-то они да пообедати.
Говорил Илья да таковы слова:
– Хлеб да соль, богатыри да святорусские, А й крёстный ты мой батюшка А й Самсон да ты Самойлович!
Говорит ему да крёстный батюшка:
– А й поди ты, крестничек любимыя, Старыя казак да Илья Муромец, А садись-ко с нами пообедати.
И он встал ли да на резвы ноги, С Ильей Муромцем да поздоровались, Поздоровались они да целовалися, Посадили Илью Муромца да за единый стол Хлеба-соли да покушати.
Их двенадцать-то богатырей, Илья Муромец – да он тринадцатый.
Они попили, поели, пообедали, Выходили из-за стола из-за дубового, Они господу богу помолилися.
Говорил им старыя казак да Илья Муромец:
– Крестный ты мой батюшка Самсон Самойлович, И вы, русские могучие богатыри!
Вы седлайте-тко добрых коней, А й садитесь вы да на добрых коней, Поезжайте-тко да во раздольице чисто поле, А й под тот под славный стольный Киев-град, Как под нашим-то под городом под Киевом А стоит собака Калин-царь, А стоит со войсками со великими, Разорить хочет он стольный Киев-град, Чернедь-мужиков он всех повырубить, Божьи церкви все на дым спустить, Князю-то Владимиру да со Апраксой-королсвичной Он срубить-то хочет буйны головы.
Вы постойте-ка за веру, за отечество, Вы постойте-тко за славный стольный Киев-град, Вы постойте-тко за церкви те за божий, Вы поберегите-тко князя Владимира И со той Апраксой-королевичной!– Говорит ему Самсон Самойлович:
– Ай же крестничек ты мой любимыий, Старыя казак да Илья Муромец!
А й не будем мы да и коней седлать, И не будем мы садиться на добрых коней, Не поедем мы во славно во чисто поле, Да не будем мы стоять за веру, за отечество, Да не будем мы стоять за стольный Киев-град, Да не будем мы стоять за матушки божьи церкви, Да не будем мы беречь князя Владимира Да еще с Апраксой-королевичной:
У него ведь есте много да князей-бояр – Кормит их и поит, да и жалует, Ничего нам нет от князя от Владимира.– Говорит-то старыя казак Илья Муромец:
– Ай же ты, мой крестный батюшка, Ай Самсон да ты Самойлович!
Это дело у нас будет нехорошее, Как собака Калин-царь он разорит да Киев-град, Да он чернедь-мужиков-то всех повырубит.
Говорит ему Самсон Самойлович:
– Ай же крестничек ты мой любимыий, Старыя казак да Илья Муромец!
А й не будем мы да и коней седлать, И не будем мы садиться на добрых коней, Не поедем мы во славно во чисто поле.
Да не будем мы беречь князя Владимира Да еще с Апраксой-королевичной:
У него ведь много есть князей-бояр – Кормит их и поит, да и жалует, Ничего нам нет от князя от Владимира.
А й тут старыя казак да Илья Муромец, Он тут видит, что дело ему не полюби, А й выходит-то Илья да со бела шатра, Приходил к добру коню да богатырскому, Брал его за поводы шелковые, Отводил от полотна от белого, А от той пшены от белояровой.
Да садился Илья на добра коня, То он ехал по раздольицу чисту полю.
И подъехал он ко войскам ко татарскиим.
Не ясён сокол да напускает на гусей, на лебедей Да на малых перелетных серых утушек – Напускается богатырь святорусския А на тую ли на силу на татарскую.
Он спустил коня да богатырского Да поехал ли по той по силушке татарскоей.
Стал он силушку конем топтать, Стал конем топтать, копьем колоть, Стал он бить ту силушку великую – А он силу бьет, будто траву косит.
Его добрый конь да богатырския Испровещился языком человеческим:
– Ай же славный богатырь святорусский!
Хоть ты наступил на силу на великую, Не побить тебе той силушки великий:
Нагнано у собаки царя Калина, Нагнано той силы много множество.
И у него есть сильные богатыри, Поляницы есть удалые; У него, собаки царя Калина, Сделано-то ведь три подкопа да глубокие Да во славном раздольице чистом поле.
Когда будешь ездить по тому раздольицу чисту полю, Будешь бито-то силу ту великую; Так просядем мы в подкопы во глубокие – Так из первыих подкопов я повыскочу Да тебя оттуда я повыздану; Как просядем мы в подкопы-то во другие – И оттуда я повыскочу, И тебя оттуда я повыздану; Еще в третий подкопы во глубокие – А ведь тут-то я повыскочу Да тебя оттуда не повыздану:
Ты останешься в подкопах во глубокиих.
Еще старыя казак да Илья Муромец, Ему дело-то ведь не слюбилося.
И берет он плетку шелкову в белы руки, А он бьет кот да по крутым ребоам, Говорил он коню таковы слова.
– Ай же ты, собачище изменное!
Я тебя кормлю, пою да и улаживаю, А ты хочешь меня оставить во чистом поле Да во тех подкопах во глубокиих!– И поехал Илья по раздольицу чисту полю Во тую во силушку великую, Стал конем топтать да и копьем колоть, И он бьет-то силу, как траву косит, – У Ильи-то сила не уменьшится.
Он просел в подкопы во глубокие – Его добрый конь да сам повыскочил, Он повыскочил, Илью с собой повызданул.
Он пустил коня да богатырского По тому раздольицу чисту полю Во тую во силушку великую, Стал конем топтать да и копьем колоть.
Он и бьет-то силу, как траву косит,– У Ильи-то сила меньше ведь не ставится, На добром коне сидит Илья, не старится.
Он просел с конем да богатырскиим, Он попал в подкопы-то во другие – Его добрый конь да сам повыскочил Да Илью с собой повызданул.
Он пустил коня да богатырского По тому раздольицу чисту полю Во тую во силушку великую, Стал конем топтать да и копьем колоть И он бьет-то силу, как траву косит,– У Ильи-то сила меньше ведь не ставится, На добром коне сидит Илья, не старится.
Он попал в подкопы-то во третий, Он просел с конем в подкопы-то глубокие, Его добрый конь да богатырский Еще с третиих подкопов он повыскочил Да оттуль Ильи он не повызданул.
Соскользнул Илья да со добра коня.
И остался он в подкопе во глубокоем.
Да пришли татары-то поганые, Да хотели захватить они добра коня.
Его конь-то богатырский Не сдался им во белы руки – Убежал-то добрый конь да во чисто поле.
Тут пришли татары-то поганые, Нападали на старого казака Илью Муромца, А й сковали ему ножки резвые И связали ему ручки белые.
Говорили-то татары таковы слова:
– Отрубить ему да буйную головушку!
Говорят ины татары таковы слова:
– Ай не надо рубить ему буйной головы – Мы сведем Илью к собаке царю Калину, Что он хочет, то над ним да сделает.
Повели Илью да по чисту полю А ко тем палаткам полотняныим.
Приводили ко палатке полотняноей, Привели его к собаке царю Калину.
Становили супротив собаки царя Калина, Говорили татары таковы слова:
– Ай же ты, собака да наш Калин-царь!
Захватили мы да старого казака Илью Муромца Да во тех-то подкопах во глубокиих И привели к тебе, к собаке царю Калину, Что ты знаешь, то над ним и делаешь!
Тут собака Калин-царь говорил Илье да таковы слова:
– Ай ты, старый казак да Илья Муромец!
Молодой щенок да напустил на силу на великую, Тебе где-то одному побить силу мою великую!
Вы раскуйте-тко да ножки резвые, Развяжите-тко Илье да ручки белые.
И расковали ему ножки резвые, Развязали ему ручки белые.
Говорил собака Калин-царь да таковы слова:
– Ай же старыя казак да Илья Муромец!
Да садись-ка ты со мной а за единый стол, Ешь-ка яствушку мою сахарную, Да и пей-ка мои питьица медвяные, И одень-ко ты мою одежу драгоценную, И держи-тко мою золоту казну, Золоту казну держи по надобью – Не служи-тко ты князю Владимиру, Да служи-тко ты собаке царю Калину.– Говорил Илья да таковы слова:
– А й не сяду я с тобою да за единый стол, И не буду есть твоих яствушек сахарниих, И не буду пить твоих питьицев медвяныих, И не буду носить твоей одежи драгоценный, И не буду держать твоей бессчетной золотой казны, И не буду служить тебе, собаке царю Калину.
Еще буду служить я за веру, за отечество, А й буду стоять за стольный за Киев-град, А буду стоять за князя за Владимира И со той Апраксой-королевичной.
Тут старый казак да Илья Муромец Он выходит со палатки полотняноей Да ушел в раздольице чисто поле.
Да теснить стали его татары-то поганые, Хотят обневолить они старого казака Илью Муромца, А у старого казака Ильи Муромца При себе да не случилось-то доспехов крепкиих, Нечем-то ему с татарами да попротивиться.
Старыя казак Илья Муромец Видит он – дело немалое.
Да схватил татарина он за ноги, Так стал татарином помахивать, Стал он бить татар татарином – Й от него татары стали бегати.
И прошел он сквозь всю силушку татарскую.
Вышел он в раздольице чисто поле, Да он бросил-то татарина да в сторону.
То идет он по раздольицу чисту полю, При себе-то нет коня да богатырского, При себе-то нет доспехов крепкиих.
Засвистал в свисток Илья он богатырский – Услыхал его добрый конь во чистом поле, Прибежал он к старому казаку Илье Муромцу.
Еще старыя казак да Илья Муромец Как садился он да на добра коня И поехал по раздольицу чисту полю, Выскочил он на гору на высокую, Посмотрел-то он под восточную под сторону – А й под той ли под восточной под сторонушкой, А й у тех ли у шатров у белыих Стоят добры кони богатырские.
А тут старый-то казак да Илья Муромец Опустился он да со добра коня, Брал свой тугой лук разрывчатый в белы ручки, Натянул тетивочку шелковеньку, Наложил он стрелочку каленую, И он спускал ту стрелочку во бел шатер.
Говорил Илья да таковы слова:
– А лети-тко, стрелочка каленая, – А лети-тко, стрелочка, во бел шатер, Да сними-тко крышу со бела шатра, Да пади-тко, стрелка, на белы груди К моему ко батюшке ко крестному, Проскользни-тко по груди ты по белыя, Сделай-ко царапину да маленьку, Маленьку царапинку да невеликую.
Он и спит там, прохлаждается, А мне здесь-то одному да мало можется.
Й он спустил как эту тетивочку шелковую, Да спустил он эту стрелочку каленую, Да просвистнула как эта стрелочка каленая Да во тот во славный во бел шатер, Она сняла крышу со бела шатра, Пала она, стрелка, на белы груди Ко тому ли то Самсону ко Самойловичу, По белой груди ведь стрелочка скользнула-то, Сделала она царапинку-то маленьку.
А й тут славныя богатырь святорусския А й Самсон-то ведь Самойлович Пробудился-то Самсон от крепка сна, Пораскинул свои очи ясные – Да как снята крыша со бела шатра, Пролетела стрелка по белой груди.
Она царапинку сделала да по белой груди.
Й он скорёшенько стал на резвы ноги.
Говорил Самсон да таковы слова:
– Ай же славные мои богатыри вы святорусские, Вы скорёшенько седлайте-тко добрых коней, Да садитесь-тко вы на добрых коней!
Мне от крестничка да от любимого Прилетели-то подарочки да нелюбимые – Долетела стрелочка каленая Через мой-то славный бел шатер, Она крышу сняла ведь да со бела шатра, Проскользнула стрелка по белой груди, Она царапинку дала по белой груди, Только малу царапинку дала, невеликую:
Пригодился мне, Самсону, крест на вороте – Крест на вороте шести пудов.
Кабы не был крест да на моей груди, Оторвала бы мне буйну голову.
Тут богатыри все святорусские Скоро ведь седлали да добрых коней, И садились молодцы да на добрых коней И поехали раздольицем чистым полем Ко тому ко городу ко Киеву, Ко тем они силам ко татарскиим.
А со той горы да со высокии Усмотрел ли старыя казак да Илья Муромец, А что едут ведь богатыри чистым полем, А что едут ведь да на добрых конях.
И спустился он с горы высокии, И подъехал он к богатырям ко святорусскиим – Их двенадцать-то богатырей, Илья тринадцатый, И приехали они ко силушке татарскоей, Припустили коней богатырскиих, Стали бить-то силушку татарскую, Притоптали тут всю силушку великую И приехали к палатке полотняноей.
А сидит собака Калин-царь в палатке полотняноей.
Говорят-то как богатыри да святорусские:
– А срубить-то буйную головушку А тому собаке царю Калину.
Говорил старой казак да Илья Муромец:
– А почто рубить ему да буйную головушку?
Мы свеземте-тко его во стольный Киев-град Да й ко славному ко князю ко Владимиру.
Привезли его, собаку царя Калина, А во тот во славный Киев-град Да ко славному ко князю ко Владимиру, Привели его в палату белокаменну Да ко славному ко князю ко Владимиру.
Тут Владимир-князь да стольно-киевский Он берет собаку за белы руки И садил его за столики дубовые, Кормил его яствушкой сахарною Да поил-то питьицем медвяныим.
Говорил ему собака Калин-царь да таковы слова:
– Ай же ты, Владимир-князь да стольно-киевский, Не сруби-тко мне да буйной головы!
Мы напишем промеж собой записи великие:
Буду тебе платить дани век и по веку А тебе-то, князю, я, Владимиру!
А тут той старинке и славу поют, А по тыих мест старинка и покончилась.





Добрыня и Алёша

Во стольном городе во Киеве, А у ласкового князя у Владимира, Заводился у князя почестный пир А на многи князя, на бояра И на все поляницы удалые.
Все на пиру напивалися, Все на пиру наедалися, Все на пиру да пьяны-веселы.
Говорит Владимир стольно-киевский:
– Ай же вы князи мои, бояра, Сильные могучие богатыри!
А кого мы пошлем в Золоту Орду Выправлять-то даней-выходов А за старые года, за новые – За двенадцать лет.
А Алешу Поповича нам послать, Так он, молодец, холост, не женат:
Он с девушками загуляется, С молодушками он да забалуется.
А пошлемте мы Добрынюшку Никитича:
Он молодец женат, не холост, Он и съездит нынь в Золоту Орду, Выправит дани-выходы Да за двенадцать лет.
Написали Добрыне Никитичу посольный лист.
А приходит Добрынюшка Никитинич к своей матушке, А к честной вдове Амельфе Тимофеевне, Просит у ней прощеньица-благословеньица:
– Свет государыня, моя матушка!
Дай ты мне прощение-благословеньице Ехать-то мне в Золоту Орду, Выправлять-то дани-выходы за двенадцать лет.
Остается у Добрыни молода жена, Молода жена, любима семья, Молода Настасья Микулична.
Поезжат Добрыня, сам наказыват:
– Уж ты ай же моя молода жена, Молода жена, любима семья, Жди-тко Добрыню с чиста поля меня три года.
Как не буду я с чиста поля да перво три года, Ты еще меня жди да и друго три года.
Как не буду я с чиста поля да друго три года, Да ты еще меня жди да третье три года.
Как не буду я с чиста поля да третье три года, А там ты хоть вдовой живи, а хоть замуж поди, Хоть за князя поди, хоть за боярина, А хоть за сильного поди ты за богатыря.
А только не ходи ты за смелого Алешу Поповича, Смелый Алеша Попович мне крестовый брат, А крестовый брат паче родного.
Как видели-то молодца седучнсь, А не видели удалого поедучись.
Да прошло тому времечка девять лет, А не видать-то Добрыни из чиста поля.
А как стал-то ходить князь Владимир свататься Да на молодой Настасье Микуличне А за смелого Алешу Поповича:
– А ты с-добра не пойдешь, Настасья Микулична, Так я тебя возьму в портомойницы, Так я тебя возьму еще в постельницы, Так я тебя возьму еще в коровницы.
– Ах ты, солнышко Владимир стольно-киевский!
Ты еще прожди-тко три года.
Как не будет Добрыня четверто три года, Так я пойду за смелого Алешу за Поповича.
Да прошло тому времени двенадцать лет, Не видать, не видать Добрынюшки с чиста поля.
Ай тут пошла Настасья Микулична Да за смелого Алешу Поповича.
Да пошли они пировать-столовать к князю Владимиру.
Ажно мало и по мало из чиста поля Наезжал удалой дородный добрый молодец.
А сам на коне быв ясен сокол, А конь тот под ним будто лютый зверь.
Приезжает ко двору да ко Добрынину – Приходит Добрыня Никитич тут В дом тот Добрыниный.
Он крест тот кладет по-писаному, Да поклон тот ведет по-ученому, Поклон ведет да сам здравствует:
– Да ты здравствуй, Добрынина матушка!
Я вчера с твоим Добрынюшкой разъехался, Он велел подать гусли скоморошные, Он велел подать платья скоморошьии, Он велел подать дубинку скоморошьюю, Да идти мне ко князю Владимиру да на почестен пир.
Говорит тут Добрынина матушка:
– Отойди прочь, детина засельщина, Ты засельщина детина, деревенщина!
Как ходят старухи кошельницы, Только носят вести недобрые:
Что лежит убит Добрынюшка в чистом поле, Головой лежит Добрыня ко Пучай-реке, Резвыми ножками Добрыня во чисто поле, Скрозь его скрозь кудри скрозь желтые Проросла тут трава муравая, На траве расцвели цветочки лазуревы, Как его-то теперь молода жена, Молода жена, любима семья, Да выходит-то за смелого Алешу за Поповича.
Он ей и говорит-то второй након:
– Да ты здравствуй ли, Добрынина матушка, Ты честна вдова Амельфа Тимофеевна!
Я вчера с твоим Добрынюшкой разъехался.
Он велел подать гусли скоморошные, Он велел подать платья скоморошьии, Он велел подать дубинку скоморошьюю Да идти мне к князю Владимиру да на почестен пир.
– Отойди прочь, детина засельщина!
Кабы было живо мое красное солнышко, Молодой тот Добрынюшка Никитинич, Не дошло бы те, невеже, насмехатися, Уж не стало моего красного солнышка, Да не что мне делать с платьями скоморошьими, Да не что мне делать с гуслями скоморошьими, Да не что мне делать с дубинкой скоморошьею.
Тут-то ходила в погреба глубоки, Принесла она платья скоморошьии, Приносила гуселышки яровчаты, Принесла она дубину скоморошьюю.
Тут накрутился молодой скоморошинко, Удалый добрый молодец, Да пошел он к князю Владимиру на почестный пир.
Приходил он во гридню столовую, Он крест тот кладет по-писаному, Да поклон ведет по-ученому, Он кланяется да поклоняется Да на все на четыре на стороны.
Он кланяется там и здравствует:
– Здравствуй, солнышко Владимир стольно-киевский, Да со многими с князьями и со боярами, Да со русскими могучими богатырями, Да со своей-то с душечкой со княгиней со Апраксией!
Говорит ему князь Владимир стольно-киевский:
– Да ты поди-тко, молода скоморошинка!
А все тыи места у нас нынь заняты, Да только местечка немножечко На одной-то печке на муравленой.
Да тут скочил молода скоморошинка А на тую-ту печку на муравлену.
Заиграл он в гуселушки яровчаты.
Он первую завел от Киева до Еросолима, Он другу завел от Еросолима да до ;аряграда, А все пошли напевки-то Добрынины.
Ай тут-то князь Владимир распотешился, Говорит он молодой скоморошинке:
– Подь-тко сюды, молода скоморошинка!
А я тебе дам теперь три места:
А первое-то место подле меня, А другое место опротив меня, Третьее противо княгини Настасьи Микуличны.
А тут-то молода скоморошинка Садился он в скамейку дубовую, Да противо Настасьи Микуличны.
А тут-то Настасья Микулична Наливала она чару зелена вина в полтора ведра Да турий тот рог меду сладкого, Подносила она Добрынюшке Никитичу.А й тут-то Добрынюшка Никитинич Да брал он чару зелена вина в полтора ведра, А брал он чару единой рукой, Выпивал он чару на единый дух, Да й турий рог выпил меду сладкого, Да спускал он в чару перстень злачёный, Которым перстнем с ней обручался он.
Да говорит он Настасье Микуличне:
– Ты гляди-тко, Настасья Микулична, Во чару гляди-тко злаченую.
Как поглядела Настасья Микулична В тую чару золочёную, Взяла в руки злачен перстень.
Говорит тут Настасья Микулична:
– Да не тот муж – который подле меня сидит, А тот мой муж – который противо меня сидит.
А тут-то Добрыня Никитинич, Да скочил Добрыня на резвы ноги, Да брал Алешу за желты кудри, Да он выдергивал из-за стола из-за дубового, А стал он по гридне потаскивать, Да стал он Алеше приговаривать:
– Не дивую я разуму женскому, Да дивую я ти, смелый Алеша Попович ты, А ты-то, Алешенька, да мне крестовый брат*.
* – Крестовый брат – Добрыня и Алеша обменялись нательными крестами и стали"крестовыми братьями".
Да еще тебе дивую, старый ты Князь Владимир стольно-киевский!
А сколько я те делал выслуг-то великиих, А ты все, Владимир, надо мной надсмехаешься.
Да теперь я выправил из Золотой Орды, Выправил дани и выходы За старые годы, за новые.
Везут тебе три телеги ордынские:
Три телеги злата и серебра.
Тут он взял свою молоду жену, Молоду жену, любиму семью, Да повел Добрыня к своей матушке.
Да тут ли Алешенька Попович тот, Да ходит по гридне окоракою*, А сам ходит приговаривает:
* – Да ходит по гридне окоракою – ходит по палате, комнате на четвереньках.
– Да всяк-то на сем свете женится, Да не всякому женитьба удавается.
А только Алешенька женат бывал.





Добрыня и Змей

Добрынюшке-то матушка говаривала, Да и Никитичу-то матушка наказывала:
– Ты не езди-ка далече во чисто поле, На тую гору да сорочинскую, Не топчи-ка младыих змеенышей, Ты не выручай-ка полонов да русскиих, Не купайся, Добрыня во Пучай-реке, Та Пучай-река очень свирепая, А середняя-то струйка как огонь сечет!
А Добрыня своей матушки не слушался.
Как он едет далече во чисто поле, А на тую на гору сорочинскую, Потоптал он младыих змеенышей, А й повыручил он полонов да русскиих.
Богатырско его сердце распотелося, Распотелось сердце, нажаделося – Он приправил своего добра коня, Он добра коня да ко Пучай-реке, Он слезал, Добрыня, со добра коня, Да снимал Добрыня платье цветное, Да забрел за струечку за первую, Да он забрел за струечку за среднюю И сам говорил да таковы слова:
– Мне, Добрынюшке матушка говаривала, Мне, Никитичу, маменька и наказывала:
Что не езди-ка далече во чисто поле, На тую гору па сорочинскую, Не топчи-ка младыих змеенышей, А не выручай полонов да русскиих, И не купайся, Добрыня, во Пучай-реке, Но Пучай-река очень свирепая, А середняя-то струйка как огонь сечет!
А Пучай-река – она кротка-смирна, Она будто лужа-то дождевая!
Не успел Добрыня словца смолвити – Ветра нет, да тучу нанесло, Тучи нет, да будто дождь дождит, А й дождя-то нет, да только гром гремит, Гром гремит да свищет молния – А как летит Змеище Горынище О тыех двенадцати о хоботах.
А Добрыня той Змеи не приужахнется.
Говорит Змея ему проклятая:
– Ты теперича, Добрыня, во моих руках!
Захочу – тебя, Добрыня, теперь потоплю, Захочу – тебя, Добрыня, теперь съем-сожру, Захочу – тебя, Добрыня, в хобота возьму, В хобота возьму, Добрыня, во нору снесу!
Припадает Змея как ко быстрой реке, А Добрынюшка-то плавать он горазд ведь был:
Он нырнет на бережок на тамошний, Он нырнет на бережок на здешниий.
А нет у Добрынюшки добра коня, Да нет у Добрыни платьев цветныих – Только-то лежит один пухов колпак, Да насыпан тот колпак да земли греческой, По весу тот колпак да в целых три пуда.
Как ухватил он колпак да земли греческой*, Он шибнет во Змею да во проклятую – Он отшиб Змеи двенадцать да всех хоботов.
* – Колпак да земли греческой – Головной убор странника по святым местампревращен в метательное оружие.
Тут упала-то Змея да во ковыль-траву, Добрынюшка на ножку он был поверток, Он скочил на змеиные да груди белые.
На кресте-то у Добрыни был булатный нож – Он ведь хочет распластать ей груди белые.
А Змея Добрыне ему взмолилася:
– Ах ты, эй, Добрыня сын Никитинич!
Мы положим с тобой заповедь великую:
Тебе не ездити далече во чисто поле, На тую на гору сорочинскую, Не топтать больше младыих змеенышей, А не выручать полонов да русскиих, Не купаться ти, Добрыне, во Пучай-реке.
И мне не летать да на святую Русь, Не носить людей мне больше русскиих, Не копить мне полонов да русскиих.
Он повыпустил Змею как с-под колен своих – Поднялась Змея да вверх под облако.
Случилось ей лететь да мимо Киев-града.
Увидала она Князеву племянницу, Молоду Забаву дочь Потятичну, Идучи по улице по широкоей.
Тут припадает Змея да ко сырой земле, Захватила она Князеву племянницу, Унесла в нору да во глубокую.
Тогда солнышко Владимир стольно-киевский А он по три дня да тут былиц кликал*, А былиц кликал да славных рыцарей:
* – Былиц кликал – Былица – знахарка гадающая по травам.
– Кто бы мог съездить далече во чисто поле, На тую на гору сорочинскую, Сходить в нору да во глубокую, А достать мою, князеву, племянницу, Молоду Забаву дочь Потятичну?
Говорил Алешенька Левонтьевич:
– Ах ты, солнышко Владимир стольно-киевский Ты накинь-ка эту службу да великую На того Добрыню на Никитича У него ведь со Змеею заповедь положена, Что ей не летать да на святую Русь, А ему не ездить далече во чисто поле, Не топтать-то младыих змеёнышей Да не выручать полонов да русскиих.
Так возьмет он Князеву племянницу, Молоду Забаву дочь Потятичну, Без бою, без драки-кроволития. – Тут солнышко Владимир стольно-киевский Как накинул эту службу да великую На того Добрыню на Никитича – Ему съездить далече во чисто поле И достать ему Князеву племянницу, Молоду Забаву дочь Потятичну.
Он пошел домой, Добрыня, закручинился, Закручинился Добрыня, запечалился.
Встречает государыня да родна матушка, Та честна вдова Офимья Александровна:
– Ты эй, рожено мое дитятко, Молодой Добрыня сын Никитинец!
Ты что с пиру идешь не весел-де?
Знать, что место было ти не по чину, Знать, чарой на пиру тебя приобнесли Аль дурак над тобою насмеялся-де?
Говорил Добрыня сын Никитинец:
– Ты эй, государыня да родна матушка, Ты честна вдова Офимья Александровна!
Место было мне-ка по чину, Чарой на пиру меня не обнесли, Да дурак-то надо мной не насмеялся ведь, А накинул службу да великую А то солнышко Владимир стольно-киевский, Что съездить далече во чисто поле, На тую гору да на высокую, Мне сходить в нору да во глубокую, Мне достать-то Князеву племянницу, Молоду Забаву дочь Потятичну.
Говорит Добрыне родна матушка, Честна вдова Офимья Александровна:
– Ложись-ка спать да рано с вечера, Так утро будет очень мудрое – Мудренее утро будет оно вечера.
Он вставал по утрушку ранёшенько, Умывается да он белёшенько, Снаряжается он хорошохонько.
Да йдет на конюшню на стоялую, А берет в руки узду он да тесьмяную, А берет он дедушкова да ведь добра коня Он поил Бурка питьем медвяныим, Он кормил пшеной да белояровой, Он седлал Бурка в седелышко черкасское, Он потнички да клал на спинушку, Он на потнички да кладет войлочки, Клал на войлочки черкасское седелышко, Всех подтягивал двенадцать тугих подпругов, Он тринадцатый-то клал да ради крепости, Чтобы добрый конь-то с-под седла не выскочил, Добра молодца в чистом поле не вырутил.
Подпруги были шелковые, А шпеньки у подпруг все булатные, Пряжки у седла да красна золота – Тот да шелк не рвется, да булат не трется, Красно золото не ржавеет, Молодец-то на коне сидит да сам не стареет.
Поезжал Добрыня сын Никитинец, На прощанье ему матушка да плетку подала, Сама говорила таковы слова:
– Как будешь далече во чистом поле, На тыи горы да на высокия, Потопчешь младыих змеенышей, Повыручишь полонов да русскиих, Как тыи-то младые змееныши Подточат у Бурка как они щеточки, Что не сможет больше Бурушко поскакивать, А змеенышей от ног да он отряхивать, Ты возьми-ка эту плеточку шелковую, А ты бей Бурка да промежу ноги, Промежу ноги да промежу уши, Промежу ноги да межу задние,– Станет твой Бурушко поскакивать, А змеенышей от ног да он отряхивать – Ты притопчешь всех да до единого.
Как будет он далече во чистом поле, На тыи горы да на высокия, Потоптал он младыих змеенышей.
Как тыи ли младые змееныши Подточили у Бурка как они щеточки, Что не может больше Бурушко поскакивать, Змеенышей от ног да он отряхивать.
Тут молодой Добрыня сын Никитинец Берет он плеточку шелковую, Он бьет Бурка да промежу уши, Промежу уши да промежу ноги, Промежу ноги межу задние.
Тут стал его Бурушко поскакивать, А змеенышей от ног да он отряхивать, Притоптал он всех да до единого.
Выходила как Змея она проклятая Из тыи норы да из глубокия, Сама говорит да таковы слова:
– Ах ты, эй, Добрынюшка Никитинец!
Ты, знать, порушил свою заповедь.
Зачем стоптал младыих змеенышей, Почто выручал полоны да русские?
Говорил Добрыня сын Никитинец:
– Ах ты, эй, Змея да ты проклятая!
Черт ли тя нес да через Киев-град, Ты зачем взяла Князеву племянницу, Молоду Забаву дочь Потятичну?
Ты отдай же мне-ка Князеву племянницу Без боя, без драки- кроволития.
Тогда Змея она проклятая Говорила-то Добрыне да Никитичу:
– Не отдам я тебе князевой племянницы Без боя, без драки-кроволития!
Заводила она бой-драку великую.
Они дрались со Змеею тут трои сутки, Но не мог Добрыня Змею перебить.
Хочет тут Добрыня от Змеи отстать – Как с небес Добрыне ему глас гласит:
– Молодой Добрыня сын Никитинец!
Дрался со Змеею ты трои сутки, Подерись со Змеей еще три часа:
Ты побьешь Змею да ю, проклятую!
Он подрался со Змеею еще три часа, Он побил Змею да ю, проклятую,– Та Змея, она кровью пошла.
Стоял у Змеи он тут трои сутки, А не мог Добрыня крови переждать.
Хотел Добрыня от крови отстать, Но с небес Добрыне опять глас гласит:
– Ах ты, эй, Добрыня сын Никитинец!
Стоял у крови ты тут трои сутки – Постой у крови да еще три часа, Бери свое копье да мурзамецкое И бей копьем да во сыру землю, Сам копью да приговаривай:
Расступись-ка, матушка сыра земля, На четыре расступись да ты на четверти!
Ты пожри-ка эту кровь да всю змеиную!
Расступилась тогда матушка сыра земля, Пожрала она кровь да всю змеиную.
Тогда Добрыня во нору пошел.
Во тыи в норы да во глубокие, Там сидит сорок царей, сорок царевичей, Сорок королей да королевичей, А простой-то силы – той и сметы нет.
Тогда Добрынюшка Никитинец Говорил-то он царям да он царевичам И тем королям да королевичам:
– Вы идите нынь туда, откель принесены.
А ты, молода Забава дочь Потятична,– Для тебя я эдак теперь странствовал – Ты поедем-ка ко граду ко Киеву А й ко ласковому князю ко Владимиру.
И повез молоду Забаву дочь Потятичну.





Алёша Попович и Тугарин Змеёвич

Из славного Ростова красна города Как два ясные сокола вылетывали – Выезжали два могучие богатыря:
Что по имени Алешенька Попович млад А со молодым Якимом Ивановичем.
Они ездят, богатыри, плечо о плечо, Стремено в стремено богатырское.
Они ездили-гуляли по чисту полю, Ничего они в чистом поле не наезживали, Не видели они птицы перелетныя, Не видали они зверя рыскучего.
Только в чистом поле наехали – Лежат три дороги широкие, Промежу тех дорог лежит горюч камень, А на камени подпись подписана.
Взговорит Алеша Попович млад:
– А и ты, братец Яким Иванович, В грамоте поученый человек, Посмотри на камени подписи, Что на камени подписано.
И скочил Яким со добра коня, Посмотрел на камени подписи Расписаны дороги широкие Первая дорога в Муром лежит, Другая дорога – в Чернигов-град.
Третья – ко городу ко Киеву, Ко ласкову князю Владимиру.
Говорил тут Яким Иванович:
– А и братец Алеша Попович млад, Которой дорогой изволишь ехать?
Говорил ему Алеша Попович млад:
– Лучше нам ехать ко городу ко Киеву, Ко ласковому князю Владимиру – В те поры поворотили добрых коней И поехали они ко городу ко Киеву.
А и будут они в городе Киеве На княженецком дворе, Скочили со добрых коней, Привязали к дубовым столбам, Пошли во светлы гридни, Молятся спасову образу И бьют челом, поклоняются Князю Владимиру и княгине Апраксеевне И на все четыре стороны.
Говорил им ласковый Владимир-князь:
– Гой вы еси*, добры молодцы!
* – Гой вы еси – пожелание здоровья, приветствие, приблизительносоответствующее сегодняшнему «Будьте здоровы. Гой – от слова "гоить"– исцелять,живить, ухаживать.
Скажитеся, как вас по имени зовут – А по имени вам можно место дать, По изотчеству можно пожаловать.
Говорит тут Алеша Попович млад:
– Меня, государь, зовут Алешею Поповичем, Из города Ростова, сын старого попа соборного.
В те поры Владимир-князь обрадовался, Говорил таковы слова:
– Гой еси, Алеша Попович млад!
По отечеству садися в большое место, в передний уголок В другое место богатырское, В дубову скамью против меня, В третье место, куда сам захошь.
Не садился Алеша в место большее И не садился в дубову скамью – Сел он со своим товарищем на палатный брус.
Мало время позамешкавши, Несут Тугарина Змеевича На той доске красна золота Двенадцать могучих богатырей, Сажали в место большее, И подле него сидела княгиня Апраксеевна.
Тут повары были догадливы – Понесли яства сахарные ипитья медвяные, А питья все заморские, Стали тут пить-есть, прохлаждатися.
А Тугарин Змеевич нечестно хлеба ест, По целой ковриге за щеку мечет – Те ковриги монастырские, И нечестно Тугарин питья пьёт – По целой чаше охлёстывает, Которая чаша в полтретья ведра.
И говорит в те поры Алеша Попович млад:
– Гой еси ты, ласковый государь Владимир-князь!
Что у тебя за болван пришел?
Что за дурак неотесанный?
Нечестно у князя за столом сидит, Княгиню он, собака, целует во уста сахарные, Тебе, князю, насмехается.
А у моего сударя-батюшки Была собачища старая, Насилу по подстолью таскалася, И костью та собака подавилася – Взял ее за хвост, да под гору махнул.
От меня Тугарину то же будет!– Тугарин почернел, как осенняя ночь, Алеша Попович стал как светел месяц.
И опять в те поры повары были догадливы – Носят яства сахарные и принесли лебедушку белую, И ту рушала княгиня лебедь белую*, Обрезала рученьку левую, Завернула рукавцем, под стол опустила, Говорила таковы слова:
* – Рушала княгиня лебедь белую – делила жареную лебедь.
– Гой еси вы, княгини-боярыни!
Либо мне резать лебедь белую, Либо смотреть на мил живот, На молода Тугарина Змеевича!
Он, взявши, Тугарин, лебедь белую, Всю вдруг проглотил, Еще ту ковригу монастырскую.
Говорит Алеша на палатном брусу:
– Гой еси, ласковый государь Владимир-князь!
Что у тебя за болван сидит?
Что за дурак неотёсанный?
Нечестно за столом сидит, Нечестно хлеба с солью ест – По целой ковриге за щеку мечет И целу лебёдушку вдруг проглотил.
У моего сударя-батюшки, Фёдора, попа ростовского, Была коровища старая, Насилу по двору таскалася, Забиласяна поварню к поварам, Выпила чан браги пресныя, От того она и лопнула.
Взял за хвост, да под гору махнул.
От меня Тугарину то же будет!
Тугарин потемнел, как осенняя ночь, Выдернул кинжалище булатное, Бросил в Алешу Поповича.
Алеша на то-то верток был, Не мог Тугарин попасть в него.
Подхватил кинжалище Яким Иванович, Говорил Алеше Поповичу:
– Сам ли бросаешь в него или мне велишь?
– Нет, я сам не бросаю и тебе не велю!
Заутра с ним переведаюсь.
Бьюсь я с ним о велик заклад – Не о ста рублях, не о тысяче, А бьюсь о своей буйной голове.– В те поры князья и бояра Скочили на резвы ноги И все за Тугарина поруки держат:
Князья кладут по сто рублей, Бояре по пятьдесят, крестьяне по пяти рублей; Тут же случилися гости купеческие – Три корабля свои подписывают Под Тугарина Змеевича, Всякие товары заморские, Которы стоят на быстром Днепре.
А за Алешу подписывал владыка черниговский.
В те поры Тугарин взвился и вон ушел, Садился на своего добра коня, Поднялся на бумажных крыльях по поднебесью летать Скочила княгиня Апраксеевна на резвы ноги, Стала пенять Алеше Поповичу:
– Деревенщина ты, засельщина!
Не дал посидеть другу милому!
В те поры Алеша не слушался, Взвился с товарищем и вон пошел, Садилися на добрых коней, Поехали ко Сафат-реке, Поставили белы шатры, Стали опочив держать, Коней отпустили в зелены луга.
Тут Алеша всю ночь не спал, Молился богу со слезами:
– Создай, боже,тучу грозную, А й тучу-то с градом-дождя!
Алешины молитвы доходчивы – Дает господь бог тучу с градом-дождя.
Замочило Тугарину крылья бумажные, Падает Тугарин, как собака, на сыру землю.
Приходил Яким Иванович, Сказал Алеше Поповичу, Что видел Тугарина на сырой земле.
И скоро Алеша наряжается, Садился на добра коня, Взял одну сабельку острую И поехал к Тугарину Змеевичу.
Увидел Тугарин Змеевич Алешу Поповича, Заревел зычным голосом:
– Гой еси, Алеша Попович млад!
Хошь ли, я тебя огнем спалю, Хошь ли, Алеша, конем стопчу, Али тебя, Алеша, копьем заколю?
Говорил ему Алеша Попович млад:
– Гой ты еси, Тугарин Змеевич млад.
Бился ты со мной о велик заклад Биться-драться един на един, А за тобою ноне силы – сметы нет.– Оглянется Тугарин назад себя – В те поры Алеша подскочил, ему голову срубил.
И пала голова на сыру землю, как пивной котел.
Алеша скочил со добра коня, Отвязал чембур от добра коня, И проколол уши у головы Тугарина Змеевича, И привязал к добру коню, Ипривез в Киев-град на княженецкий двор, Бросил середи двора княженецкого.
И увидел Алешу Владимир-князь, Повел во светлы гридни, Сажал за убраны столы; Тут для Алеши и стол пошел.
Сколько время покушавши, Говорил Владимир-князь:
– Гой еси, Алеша Попович млад!
Час ты мне свет дал.
Пожалуй, ты живи в Киеве, Служи мне, князю Владимиру, Долюби тебя пожалую.
В те поры Алеша Попович млад Князя не ослушался, Стал служить верой и правдою.
А княгиня говорила Алеше Поповичу:
– Деревенщина ты, засельщина!
Разлучил меня с другом милыим, С молодым Змеем Тугаретином.
То старина, то и деяние.





Иван – гостиный сын

В стольном городе во Киеве У славного князя Владимира Было пированье – почестный пир, Было столованье – почестный стол На многи князи, бояра, И на русские могучие богатыри, И на гости богатые.
Будет день в половина дня, Будет пир во полупире; Владимир-князь распотешился, По светлой гридне похаживает, Таковы слова поговаривает:
– Гой еси, князи и бояра И все русские могучие богатыри!
Есть ли в Киеве таков человек, Кто б похвалился на триста жеребцов, На триста жеребцов и на три жеребца похвалёные Сив жеребец, да кологрив жеребец, И который полонян Воронко во Большой Орде,– Полонил Илья Муромец сын Иванович Как у молода Тугарина Змеевича; Из Киева бежать до Чернигова Два девяносто-то мерных верст, Промеж обедней и заутренею?
Как бы большой за меньшого хоронится, От меньшого ему тут, князю, ответу нету.
Из того стола княженецкого, Из той скамьи богатырския Выступается Иван – гостиный сын; И скочил на своё место богатырское, Да кричит он, Иван, зычным голосом:
– Гой еси ты, сударь ласковый Владимир-князь!
Нет у тебя в Киеве охотников А и быть перед князем невольником!
Я похвалюсь на триста жеребцов И на три жеребца похвалёные А сив жеребец, да кологрив жеребец, Да третей жеребец полонян Воронко, Да который полонян во Большой Орде,– Полонил Илья Муромец сын Иванович Как у молода Тугарина Змеевича, Ехать дорога не ближняя, И скакать из Киева до Черигова Два девяноста-то мерных верст, Промежу обедни и заутрени, Ускоки давать кониные, Что выметывать раздолья широкие, А бьюсь я, Иван, о велик заклад, Не о ста рублях, не о тысячу,– О своей буйной голове.
За князя Владимира держат поруки крепкие Все тут князи и бояра, тута-де гости корабельщики, Закладу они за князя кладут на сто тысячей, А никто-де тут за Ивана поруки не держит.
Пригодился тут владыка черниговский, А и он-то за Ивана поруку держит, Те он поруки крепкие, Крепкие на сто тысячей.
Подписался молоды Иван – гостиный сын, Он выпил чару зелена вина в полтора ведра, Походил он на конюшню белодубову, Ко своему доброму коню, К Бурочку-косматочку, троелеточку, Падал ему в правое копытечко.
Плачет Иван, что река течет.
– Гой еси ты, мой добрый конь, Бурочко-косматочко, троелеточко!
Про то ты ведь не знаешь, не ведаешь – А пробил я, Иван, буйну голову свою Со тобою, добрым конем; Бился с князем о велик заклад, А не о ста рублях, не о тысяче – Бился с ним о ста тысячах, Захвастался на триста жеребцов, А на три жеребца похваленые:
Сив жеребец, да кологрив жеребец, И третей жеребец полонян Воронко; Бегати-скакать на добрых на конях, Из Киева скакать до Чернигова Промежу обедни-заутрени, Ускоки давать кониные, Что выметывать раздолья широкие.
Провещится ему добрый конь, Бурочко-косматочко, троелеточко, Человеческим русским языком:
– Гой еси, хозяин ласковый мой!
Ни о чем ты, Иван, не печалуйся, Сива жеребца того не боюсь, Кологрива жеребца того не блюдусь, В задор войду – у Воронка уйду, Только меня води по три зори, Медвяною сытою пои И сорочинским пшеном корми.
И пройдут те дни срочные, И пройдут те часы урочные, Придет от князя грозен посол По тебя-то, Ивана Гостиного, Чтобы бегати-скакати на добрыих на конях; Не седлай ты меня, Иван, добра коня – Только берись за шелков поводок; Поведешь по двору княженецкому, Вздень на себя шубу соболиную,– Да котора шуба в три тысячи, Пуговки в пять тысячей, Поведешь по двору княженецкому, А стану-де я, Бурка, передом ходить, Копытами за шубу посапывати И по черному соболю выхватывати, На все стороны побрасывати; Князи, бояра подивуются, И ты будешь жив – шубу наживешь, А не будешь жив – будто нашивал.
По-сказанному и по-писаному:
От великого князя посол пришел, А зовет-то Ивана на княженецкий двор.
Скоро-де Иван наряжается, И вздевал на себя шубу соболиную, Которой шубе цена три тысячи, А пуговки вальящатые* в пять тысячей; И повел он коня за шелков поводок.
Он будет-де, Иван, середи двора княженецкого, Стал его Бурко передом ходить, И копытами он за шубу посапывати, И по черному соболю выхватывати, Он на все стороны побрасывати; Князи и бояра дивуются, Купецкие люди засмотрелися.
Зрявкает Бурко по-туриному, Он шип пустил по-змеиному, Триста жеребцов испужалися, С княженецкого двора разбежалися.
Сив жеребец две ноги изломил, Кологрив жеребец тот и голову сломил, Полонян Воронко в Золоту Орду бежит, Он, хвост подняв, сам всхрапывает.
А князи-то и бояра испужалися, Все тут люди купецкие, Окарачь они по двору наползалися; А Владимир-князь со княгинею печален стал, По подполью наползалися, Кричит сам в окошечко косящатое:
– Гой еси ты, Иван – гостиный сын!
Уведи ты уродья со двора долой; Просты поруки крепкие, Записи все изодранные!
Втапоры владыка черниговский У великого князя на почестном пиру Велел захватить три корабля на быстром Непру, Велел похватить корабли С теми товары заморскими, – А князя-де и бояра никуда от нас не уйду.





Садко

В славном в Нове-граде Как был Садко-купец, богатый гость.
А прежде у Садка имущества не было:
Одни были гусельки яровчаты; По пирам ходил-играл Садко.
Садка день не зовут на почестей пир, Другой не зовут на почестен пир И третий не зовут на почестен пир, По том Садко соскучился.
Как пошел Садко к Ильмень-озеру, Садился на бел-горюч камень И начал играть в гусельки яровчаты.
Как тут-то в озере вода всколыбалася, Тут-то Садко перепался, Пошел прочь от озера во свой во Новгород.
Садка день не зовут на почестен пир, Другой не зовут на почестен пир И третий не зовут на почестен пир, По том Садко соскучился.
Как пошел Садко к Ильмень-озеру, Садился на бел-горюч камень И начал играть в гусельки яровчаты.
Как тут-то в озере вода всколыбалася, Тут-то Садко перепался, Пошел прочь от озера во свой во Новгород.
Садка день не зовут на почестен пир, Другой не зовут на почестен пир И третий не зовут на почестен пир, По том Садко соскучился.
Как пошел Садко к Ильмень-озеру, Садился на бел-горюч камень И начал играть в гусельки яровчаты.
Как тут-то в озере вода всколыбалася, Показался царь морской, Вышел со Ильмени со озера, Сам говорил таковы слова:
– Ай же ты, Садхо новгородский!
Не знаю, чем буде тебя пожаловать За твои за утехи за великие, За твою-то игру нежную:
Аль бессчетной золотой казной?
А не то ступай во Новгород И ударь о велик заклад, Заложи свою буйну голову И выряжай с прочих купцов Лавки товара красного И спорь, что в Ильмень-озере Есть рыба – золоты перья.
Как ударишь о велик заклад, И поди свяжи шелковой невод И приезжай ловить в Ильмень-озеро:
Дам три рыбины – золота перья.
Тогда ты, Садко, счастлив будешь!
Пошел Садко от Ильменя от озера, Как приходил Садко во свой во Новгород, Позвали Садка на почестен пир.
Как тут Садко новогородский Стал играть в гусельки яровчаты; Как тут стали Садка попаивать, Стали Садку поднашивать, Как тут-то Садко стал похвастывать:
– Ай же вы, купцы новогородские!
Как знаю чудо-чудное в Ильмень-озере:
А есть рыба – золоты перья в Ильмень-озере!
Как тут-то купцы новогородские Говорят ему таковы слова:
– Не знаешь ты чуда-чудного, Не может быть в Ильмень-озере рыбы – золоты перья.
– Ай же вы, купцы новогородские!
О чем же бьете со мной о велик заклад?
Ударим-ка о велик заклад:
Я заложу свою буйну голову, А вы залагайте лавки товара красного.
Три купца повыкинулись, Заложили по три лавки товара красного, Как тут-то связали невод шелковой И поехали ловить в Ильмень-озеро.
Закинули тоньку в Ильмень-озеро, Добыли рыбку – золоты перья; Закинули другую тоньку в Ильмень-озеро, Добыли другую рыбку – золоты перья; Третью закинули тоньку в Ильмень-озеро, Добыли третью рыбку – золоты перья.
Тут купцы новогородские Отдали по три лавки товара красного.
Стал Садко поторговывать, Стал получать барыши великие.
Во своих палатах белокаменных Устроил Садко все по-небесному:
На небе солнце – и в палатах солнце, На небе месяц – и в палатах месяц, На небе звезды – и в палатах звезды.
Потом Садко-купец, богатый гость, Зазвал к себе на почестен пир Тыих мужиков новогородскиих И тыих настоятелей новогородскиих:
Фому Назарьева и Луку Зиновьева.
Все на пиру наедалися, Все на пиру напивалися, Похвальбами все похвалялися.
Иной хвастает бессчетной золотой казной, Другой хвастает силой-удачей молодецкою, Который хвастает добрым конем, Который хвастает славным отчеством.
Славным отчеством, молодым молодечеством, Умный хвастает старым батюшком, Безумный хвастает молодой женой.
Говорят настоятели новогородские:
– Все мы на пиру наедалися, Все на почестном напивалися, Похвальбами все похвалялися.
Что же у нас Садко ничем не похвастает?
Что у нас Садко ничем не похваляется?
Говорит Садко-купец, богатый гость:
– А чем мне, Садку, хвастаться, Чем мне, Садку, пахвалятися?
У меня ль золота казна не тощится, Цветно платьице не носится, Дружина хоробра не изменяется.
А похвастать – не похвастать бессчетной золотой казной:
На свою бессчетну золоту казну Повыкуплю товары новогородские, Худые товары и добрые!
Не успел он слова вымолвить, Как настоятели новогородскке Ударили о велик заклад, О бессчетной золотой казне, О денежках тридцати тысячах:
Как повыкупить Садку товары новогородские, Худые товары и добрые, Чтоб в Нове-граде товаров в продаже боле не было.
Ставал Садко на другой день раным-рано, Будил свою дружину Хоробрую, Без счета давал золотой казны И распускал дружину по улицам торговыим, А сам-то прямо шел в гостиный ряд, Как повыкупил товары новогородские, Худые товары и добрые, На свою бессчетну золоту казну.
На другой день ставал Садко раным-рано, Будил свою дружину хоробрую, Без счета давал золотой казны И распускал дружину по улицам торговыим, А сам-то прямо шел в гостиный ряд:
Вдвойне товаров принавезено, Вдвойне товаров принаполнено На тую на славу на великую новогородскую.
Опять выкупал товары новогородские, Худые товары и добрые, На свою бессчетну золоту казну.
На третий день ставал Садко раным-рано, Будил свою дружину хоробрую, Без счета давал золотой казны И распускал дружину по улицам торговыим, А сам-то прямо шел в гостиный ряд:
Втройне товаров принавезено, Втройне товаров принаполнено, Подоспели товары московские На тую на великую на славу новогородскую.
Как тут Садко пораздумался:
«Не выкупить товара со всего бела света:
Еще повыкуплю товары московские, Подоспеют товары заморские.
Не я, видно, купец богат новогородский – Побогаче меня славный Новгород.
Отдавал он настоятелям новогородскиим Денежек он тридцать тысячей.
На свою бессчетну золоту казну Построил Садко тридцать кораблей, Тридцать кораблей, тридцать черлёныих; На те на корабли на черлёные Свалил товары новогородские, Поехал Садко по Волхову, Со Волхова во Ладожско, А со Ладожска во Неву-реку, А со Невы-реки во сине море.
Как поехал он по синю морю, Воротил он в Золоту Орду, Продавал товары новогородские, Получал барыши великие, Насыпал бочки-сороковки красна золота, чиста серебра, Поезжал назад во Новгород, Поезжал он по синю морю.
На синем море сходилась погода сильная, Застоялись черлёны корабли на синем море:
А волной-то бьёт, паруса рвёт, Ломает кораблики черлёные; А корабли нейдут с места на синем море.
Говорит Садко-купец, богатый гость, Ко своей дружине ко хоробрые:
– Ай же ты, дружинушка хоробрая!
Как мы век по морю ездили, А морскому царю дани не плачивали:
Видно, царь морской от нас дани требует, Требует дани во сине море.
Ай же, братцы, дружина хоробрая!
Взимайте бочку-сороковку чиста серебра, Спущайте бочку во сине море,– Дружина его хоробрая Взимала бочку чиста серебра, Спускала бочку во сине море; А волной-то бьёт, паруса рвёт, Ломает кораблики черлёные, А корабли нейдут с места на синем море.
Тут его дружина хоробрая Брала бочку-сороковку красна золота, Спускала бочку во сине море:
А волной-то бьёт, паруса рвёт, Ломает кораблики черлёные, А корабли все нейдут с места на синем море.
Говорит Садко-купец, богатый гость:
– Видно, царь морской требует Живой головы во сине море.
Делайте, братцы, жеребья вольжаны, Я сам сделаю на красноем на золоте, Всяк свои имена подписывайте, Спускайте жеребья на сине море:
Чей жеребий ко дну пойдет, Таковому идти в сине море.
Делали жеребья вольжаны, А сам Садко делал на красноем на золоте, Всяк свое имя подписывал, Спускали жеребья на сине море.
Как у всей дружины хоробрые Жеребья гоголем по воде плывут, А у Садка-купца – ключом на дно.
Говорит Садко-купец, богатый гость:
– Ай же братцы, дружина хоробрая!
Этыя жеребья неправильны:
Делайте жеребья на красноем на золоте, А я сделаю жеребий вольжаный.
Делали жеребья на красноем на золоте, А сам Садко делал жеребий вольжаный.
Всяк свое имя подписывал, Спускали жеребья на сине море:
Как у всей дружины хоробрые Жеребья гоголем по зоде плывут, А у Садка-купца – ключом на дно.
Говорит Садко-купец, богатый гость:
– Ай же братцы, дружина хоробрая!
Видно, царь морской требует Самого Садка богатого в сине море.
Несите мою чернилицу вальяжную, Перо лебединое, лист бумаги гербовый.
Несли ему чернилицу вальяжную, Перо лебединое, лист бумаги гербовый, Он стал именьице отписывать:
Кое именье отписывал божьим церквам, Иное именье нищей братии, Иное именьице молодой жене, Остатное именье дружине хороброей.
Говорил Садко-купец, богатый гость:
– Ай же братцы, дружина хоробрая!
Давайте мне гусельки яровчаты, Поиграть-то мне в остатнее:
Больше мне в гусельки не игрывати.
Али взять мне гусли с собой во сине море?
Взимает он гусельки яровчаты, Сам говорит таковы слова:
– Свалите дощечку дубовую на воду:
Хоть я свалюсь на доску дубовую, Не столь мне страшно принять смерть во синен море.
Свалили дощечку дубовую на воду, Потом поезжали корабли по синю морю, Полетели, как черные вороны.
Остался Садко на синем море.
Со тоя со страсти со великие Заснул на дощечке на дубовоей.
Проснулся Садко во синем море, Во синем море на самом дне, Сквозь воду увидел пекучись красное солнышко, Вечернюю зорю, зорю утреннюю.
Увидел Садко: во синем море Стоит палата белокаменная.
Заходил Садко в палату белокаменну:
Сидит в палате царь морской, Голова у царя как куча сенная.
Говорит царь таковы слова:
– Ай же ты, Садко-купец, богатый гость!
Век ты, Садко, по морю езживал, Мне, царю, дани не плачивал, А нонь весь пришел ко мне во подарочках.
Скажут, мастер играть в гусельки яровчаты; Поиграй же мне в гусельки яровчаты.
Как начал играть Садко в гусельки яровчаты, Как начал плясать царь морской во синем море, Как расплясался царь морской.
Играл Садко сутки, играл и другие Да играл еще Садко и третии – А все пляшет царь морской во синем море.
Во синем море вода всколыбалася, Со желтым песком вода смутилася, Стало разбивать много кораблей на синем море, Стало много гибнуть именьицев, Стало много тонуть людей праведныих.
Как стал народ молиться Миколе Можайскому, Как тронуло Садка в плечо во правое:
– Ай же ты, Садко новогородский!
Полно играть в гуселышки яровчаты! – Обернулся, глядит Садко новогородскиий:
Ажно стоит старик седатыий.
– У меня воля не своя во синем море, Приказано играть в гусельки яровчаты.
Говорит старик таковы слова:
– А ты струночки повырывай, А ты шпенёчки повыломай, Скажи: «У меня струночек не случилося, А шпенёчков не пригодилося, Не во что больше играть, Приломалися гусельки яровчаты.
Скажет тебе царь морской:
«Не хочешь ли жениться во синем море На душечке на красной девушке? Говори ему таковы слова:
«У меня воля не своя во синем море.
Опять скажет царь морской:
«Ну, Садко, вставай поутру ранёшенько, Выбирай себе девицу-красавицу.
Как станешь выбирать девицу-красавицу, Так перво триста девиц пропусти, А друго триста девиц пропусти, И третье триста девиц пропусти; Позади идёт девица-красавица, Красавица девица Чернавушка, Бери тую Чернаву за себя замуж.
Будешь, Садко, во Нове-граде.
А на свою бессчётну золоту казну Построй церковь соборную Миколе Можайскому.
 
Садко струночки во гусельках повыдернул, Шпенёчки во яровчатых повыломал.
Говорит ему царь морской:
– Ай же ты, Садко новогородскиий!
Что же не играешь в гусельки яровчаты?
– У меня струночки во гусельках выдернулись, А шпенёчки во яровчатых повыломались, А струночек запасных не случилося, А шпенёчков не пригодилося.
Говорит царь таковы слова:
– Не хочешь ли жениться во синем море На душечке на красной девушке?– Говорит ему Садко новогородскиий:
– У меня воля не своя во синем море.– Опять говорит царь морской:
– Ну, Садко, вставай поутру ранёшенько, Выбирай себе девицу-красавицу.
Вставал Садко поутру ранёшенько, Поглядит: идет триста девушек красныих.
Он перво триста девиц пропустил, И друго триста девиц пропустил, И третье триста девиц пропустил; Позади шла девица-красавица, Красавица девица Чернавушка, Брал тую Чернаву за себя замуж.
Как прошел у них столованье почестен пир Как ложился спать Садко во перву ночь, Как проснулся Садко во Нове-граде, О реку Чернаву на крутом кряжу, Как поглядит – ажно бегут Его черленые корабли по Волхову Поминает жена Садка со дружиной во синем море:
– Не бывать Садку со синя моря!– А дружина поминает одного Садка:
– Остался Садко во синем море!
А Садко стоит на крутом кряжу, Встречает свою дружинушку со Волхова Тут его дружина сдивовалася:
– Остался Садко во синем море!
Очутился впереди нас во Нове-граде, Встречает дружину со Волхова!
Встретил Садко дружину хоробрую И повел во палаты белокаменны.
Тут его жена зрадовалася, Брала Садка за белы руки, Целовала во уста во сахарные.
Начал Садко выгружать со черлёных со кораблей Именьице – бессчётну золоту казну.
Как повыгрузил со черлёныих кораблей, Состроил церкву соборную Миколе Можайскому.
Не стал больше ездить Садко на сине море, Стал поживать Садко во Нове-граде.




Ставр Годинович


Из тоя из земли Ляховицкия
Сидел молодой Ставер сын Годинович:
Он сидит за столом, да сам не хвастает.
Испроговорил Владимир стольно-киевский:
– Ай же ты, Ставер сын Годинович!
Ты что сидишь сам да не хвастаешь?
Аль нет у тебя сёл со присёлками,
Аль нет городов с пригородками,
Аль нет у тебя добрых комоней,
Аль не славна твоя родна матушка,
Аль не хороша твоя молода жена?
Говорит Ставер сын Годинович:
– Хотя есть у меня сёла со присёлками,
Хотя есть города с пригородками,
Да то мне, молодцу, не похвальба;
Хотя есть у меня добрых комоней,
Добры комони стоят, все не ездятся,
Да то мне, молодцу, не похвальба:
Хоть славна моя родна матушка,
Да и то мне, молодцу, не похвальба;
Хоть хороша моя молода жена,
Так и то мне, молодцу, не похвальба;
Она всех князей-бояр да всех повыманит,
Тебя, солнышка Владимира, с ума сведет.
Все на пиру призамолкнули, Сами говорят таково слово:
– Ты, солнышко Владимир стольно-киевский!
Засадим-ка Ставра в погреба глубокие,
Так пущай-ка Ставрова молода жена
Нас, князей-бояр, всех повыманит,
Тебя, солнышка Владимира, с ума сведёт,
А Ставра она из погреба повыручит!
А и был у Ставра тут свой человек.
Садился на Ставрова на добра коня,
Уезжал во землю Ляховицкую
– Ах ты ей, Василиста дочь Микулична!
Сидишь ты пьешь да прохлаждаешься,
Над собой невзгодушки не ведаешь:
Как твой Ставер да сын Годинович
Посажен в погреба глубокие;
Похвастал он тобой, молодой женой,
Что князей-бояр всех повыманит,
А солнышка Владимира с ума сведёт.
Говорит Василиста дочь Микулична:
– Мне-ка деньгами выкупать Ставра – не выкупить,
Мне-ка силой выручать Ставра – не выручить;
Я могу ли нет Ставра повыручить
Своей догадочкою женскою!
Поехала ко граду ко Киеву.
Не доедучи до града до Киева,
Пораздернула она хорош-бел шатер,
Оставила дружину у бела шатра,
Сама поехала ко солнышку Владимиру.
Бьет челом, поклоняется:
С молодой княгиней со Апраксией!
Говорил Владимир стольно-киевский:
– Ты откудашний, удалый добрый молодец,
Ты коей орды, ты коей земли,
Как тебя именем зовут, Нарекают тебя по отчеству?
Отвечал удалый добрый молодец:
– Что я есть из земли Ляховицкия,
Того короля сын Ляховицкого,
Я приехал к вам о добром деле – о сватанье
На твоей любимыя на дочери.
Говорил Владимир стольно-киевский:
– Я схожу – со дочерью подумаю.
Приходит он ко дочери возлюбленной:
– Ах ты ей же, дочь моя возлюбленна!
Приехал к нам посол из земли Ляховицкия,
Того короля сын Ляховицкого,
Об добром деле – об сватанье
На тебе, любимыя на дочери;
Что же мне с послом будет делати?
Говорила дочь ему возлюбленна:
– Ты ей, государь родной батюшко!
Что у тебя теперь на разуме:
Выдаёшь девчину сам за женщину!
Речь-поговоря – всё по-женскому:
Где жуковинья были – тут место знать;
Стегна жмёт – всё добра бережёт.
Говорил Владимир стольно-киевский:
Приходит к послу земли Ляховицкия,
Молоду Василью Микуличу:
– Уж ты молодой Василий сын Микулич-де!
Не угодно ли с пути со дороженьки
Сходить тебе во парную во баенку?
Говорил Василий Микулич-де:
– Это с дороги не худо бы!
Стопили ему парну баенку.
Посол той поры во баенке испарился,
С байны идёт – ему честь отдает:
– Благодарствуй на парной на баенке!
Говорил Владимир стольно-киевский:
– Что же меня в баенку не подождал?
Я бы в байну пришел – тебе жару поддал,
Я бы жару поддал и тебя обдал.
Говорил Василий Микулич-де:
– Я приехал о добром деле – об сватанье
На твоей любимыя на дочери;
Что же ты со мной будешь делати?
Говорил Владимир стольно-киевский:
– Я пойду – с дочерью подумаю.
Приходит ко дочери возлюбленной:
– Ай же, дочь моя возлюбленна!
Приехал посол земли Ляховицкия,
За добрым делом – за сватаньем
На тебе, любимыя на дочери;
Что же мне с послом будет делати?
Говорила дочь ему возлюбленна:
– Ты ей, государь родной батюшко!
Что у тебя теперь на разуме:
Выдаешь девчину сам за женщину!
Говорил Владимир стольно-киевский:
– Я схожу посла да поотведаю.
– Ах ты молодой Василий Микулич-де!
Не угодно ли с моими дворянами потешиться,
Сходить с ними на широкий двор,
Стрелять в колечко золочёное,
Во тоя в острие ножёвыя,
Расколоть-то стрелочку надвое,
Что были мерою равненьки и весом равны?
Стал стрелять стрелок перво князевый:
Первый раз стрелял он – не дострелил,
Другой раз стрелил он – перестрелил,
Третий раз стрелил он – не попал.
Как стал стрелять Василий Микулич-де,
Натягивал скоренько свой тугой лук,
Налагает стрелочку каленую,
Во тоя острие во ножевое,
Расколол он стрелочку надвое,
Они мерою разненьки и весом равны,
Сам говорит таково слово:
Я приехал об добром деле – об сватанье
На твоей на любимыя на дочери,
Что же ты со мной будешь делати?
Говорил Владимир стольно-киевский:
– Я схожу-пойду – с дочерью подумаю.
Приходит к дочери возлюбленной:
– Ай же ты, дочь моя возлюбленна!
Приехал есть посол земли Ляховицкия,
Молодой Василий Микулич-де,
Об добром деле – об сватанье
На тебе, любимыя на дочери;
Что же мне с послом будет делати?
Говорила дочь ему возлюбленна:
– Что у тебя, батюшко, на разуме:
Выдаешь ты девчину за женщину!
Речь-поговоря – все по-женскому;
Где жуковинья были – тут место знать.
– Я схожу посла поотведаю.
Он приходит к Василью Микуличу, Сам говорит таково слово:
– Молодой Василий Микулич-де,
Не угодно ли тебе с моими боярами потешиться,
На широком дворе поборотися?
Как вышли они на широкий двор,
Как молодой Василий Микулич-де
Того схватил в руку, того в другую,
Третьего схлеснет в серёдочку,
По трое за раз он наземь ложил,
Которых положит – тыи с места не стают.
Говорил Владимир стольно-киезский:
Оставь людей хоть нам на семена!
Говорил Василий Микулич-де:
– Я приехал о добром деле – об сватанье
На твоей любимыя на дочери;
Буде с чести не даешь, возьму не с чести,
А не с чести возьму – тебе бок набью!
Не пошел больше к дочери спрашивать,
Стал он дочь свою просватывать.
Пир идет у них по третий день,
Сего дня им идти к божьей церкви.
Закручинился Василий, запечалился.
– Что же ты, Василий, не весел есть?
Говорит Василий Микулич-де:
– Что буде на разуме не весело:
Либо батюшко мой помер есть,
Либо матушка моя померла.
Нет ли у тебя загусельщиков,
Поиграть во гуселышки яровчаты?
Все они играют, всё не весело.
– Нет ли у тя молодых затюремщиков?
Повыпустили молодых затюремщиков,
Все они играют, всё не весело.
Говорит Василий Микулич-де:
– Я слыхал от родителя от батюшка,
Что посажен наш Ставер сын Годинович
У тебя во погреба глубокие:
Он горазд играть в гуселышки яровчаты.
Говорил Владимир стольно-киевский:
– Мне повыпустить Ставра – Мне не видеть Ставра;
А не выпустить Ставра – Так разгневить посла!
А не смеет посла он поразгневати –
Повыпустил Ставра он из погреба.
Он стал играть в гуселышки яровчаты –
Развеселилися Василий Микулич-де.
Спусти-ка Ставра съездить до бела шатра,
Посмотреть дружинушку хоробрую!
– Мне спустить Ставра – не видать Ставра,
Не спустить Ставра – разгневить посла!
А не смеет он посла да поразгневати.
Он спустил Ставра съездить до бела шатра,
Посмотреть дружинушку хоробрую.
Приехали они ко белу шатру,
Зашел Василий в хорош-бел шатер,
Снимал с себя платье молодецкое,
Одел на себя платье женское,
Сам говорил таково слово:
– Теперича, Ставер, меня знаешь ли?
Говорит Ставер сын Годинович:
Уедем мы во землю Политовскую!
Говорит Василиста дочь Микулична:
– Не есть хвала добру молодцу,
Тебе, воровски из Киева уехати,
Поедем-ка свадьбу доигрывать!
Сели за столы за дубовые.
Говорил Василий Микулич-де:
За что был засажен Ставер сын Годинович
У тебя во погреба глубокие?
Говорил Владимир стольно-киевский:
– Похвастал он своей молодой женой,
Что князей-бояр всех повыманит,
Меня, солнышка Владимира, с ума сведёт.
– Ай ты ей, Владимир стольно-киевский!
А нынче что у тебя теперь на разуме:
Выдаешь девчину сам за женщину,
За меня, Василисту за Микуличну?
Тут солнышку Владимиру к стыду пришло;
Повесил свою буйну голову,
За твою великую за похвальбу
Торгуй во нашем городе во Киеве,
Во Киеве во граде век беспошлинно!
Поехали во землю Ляховицкую,
Тут век про Ставра старину поют Синему морю на тишину,
Вам всем, добрым людям, на послушанье.

Вольга и Микула Селянинович

Когда воссияло солнце красное На тое ли на небушко на ясное, Тогда зарождался молодой Вольга, Молодой Вольга Святославович.
Как стал тут Вольга растеть-матереть, Похотелося Вольге много мудрости:
Щукой-рыбою ходить ему в глубоких морях, Птицей-соколом летать ему под оболока, Серым волком рыскать да по чыстыим полям.
Уходили все рыбы во синии моря, Улетали все птицы за оболока, Ускакали все звери во темныи леса.
Как стал тут Вольга растеть-матереть, Собирал себе дружинушку хоробрую:
Тридцать молодцов да без единого, А сам-то был Вольга во тридцатыих.
Собирал себе жеребчиков темно-кариих, Темно-кариих жеребчиков нелегчёныих.
Вот посели на добрых коней, поехали, Поехали к городам да за получкою.
Повыехали в раздольице чисто поле, Услыхали во чистом поле оратая.
Как орет в поле оратай, посвистывает, Сошка у оратая поскрипывает, Омешики по камешкам почиркивают.
Ехали-то день ведь с утра до вечера, Не могли до оратая доехати Они ехали да ведь и другой день.
Другой день ведь с утра до вечера, Не могли до оратая доехати.
Как орет в поле оратай, посвистывает, А омешики по камешкам почиркивают.
Тут ехали они третий день, А третий день еще до пабедья.
А наехали в чистом поле оратая.
Как орет в поле оратай, посвистывает, А бороздочки он да помётывает, А пенье-коренья вывёртывает, А большие-то каменья в борозду валит.
У оратая кобыла соловая, Гужики у нее да шелковые, Сошка у оратая кленовая, Омешики на сошке булатные, Присошечек у сошки серебряный, А рогачик-то у сошки красна золота.
А у оратая кудри качаются, Что не скачен ли жемчуг рассыпаются, У оратая глаза да ясна сокола, А брови у него да черна соболя.
У оратая сапожки зелен сафьян Вот шилом пяты, носы востры, Вот под пяту-пяту воробей пролетит, Около носа хоть яйцо прокати.
У оратая шляпа пуховая, А кафтанчик у него черна бархата.
Говорит-то Вольга таковы слова:
– Божья помочь тебе, оратай-оратаюшко!
Орать, да пахать, да крестьянствовати, А бороздки тебе да помётывати, А пенья-коренья вывёртывати, А большие-то каменья в борозду валить!
Говорит оратай таковы слова:
Мне-ка надобна божья помочь крестьянствовати.
А куда ты, Вольга, едешь, куда путь держишь?
Тут проговорил Вольга Святославович:
– Как пожаловал меня да родной дядюшка, Родной дядюшка да крестный батюшка, Ласковый Владимир стольно-киевский, Тремя ли городами со крестьянами:
Первым городом Курцовцем, Другим городом Ореховцем, Третьим городом Крестьяновцем.
Теперь еду к городам да за получкою.
Тут проговорил оратай-оратаюшко:
– Ай же ты, Вольга Святославович!
Там живут-то мужички да все разбойнички, Они подрубят-то сляги калиновы Да потопят тебя в речке да во Смородине!
Я недавно там был в городе, третьего дни, Закупил я соли цело три меха, Каждый мех-то был ведь по сто пуд.
А тут стали мужички с меня грошей просить, Я им стал-то ведь грошей делить, А грошей-то стало мало ставиться, Мужичков-то ведь больше ставится.
Потом стал-то я их ведь отталкивать, Стал отталкивать да кулаком грозить.
Положил тут их я ведь до тысячи:
Который стоя стоит, тот сидя сидит, Который сидя сидит, тот лежа лежит.– Тут проговорил ведь Вольга Святославович:
– Ай же ты, оратай-оратаюшко, Ты поедем-ко со мною во товарищах.
А тут ли оратай-оратаюшко Гужики шелковые повыстегнул, Кобылу из сошки повывернул.
Они сели на добрых коней, поехали.
Как хвост-то у ней расстилается, А грива-то у нее да завивается.
У оратая кобыла ступью пошла, А Вольгин конь да ведь поскакивает.
У оратая кобыла грудью пошла, А Вольгин конь да оставается.
Говорит оратай таковы слова:
– Я оставил сошку во бороздочке Не для-ради прохожего-проезжего:
Маломощный-то наедет – взять нечего, А богатый-то наедет – не позарится,– А для-ради мужичка да деревенщины, Как бы сошку из земельки повыдернути, Из омешиков бы земельку повытряхнути Да бросить сошку за ракитов куст.
Тут ведь Вольга Святославович Посылает он дружинушку хоробрую, Пять молодцов да ведь могучиих, Как бы сошку из земли да повыдернули, Из омешиков земельку повытряхнули, Бросили бы сошку за ракитов куст.
Приезжает дружинушка хоробрая, Пять молодцов да ведь могучиих, Ко той ли ко сошке кленовенькой.
Они сошку за обжи вокруг вертят, А не могут сошки из земли поднять, Из омешиков земельки повытряхнуть, Бросить сошку за ракитов куст.
Тут молодой Вольга Святославович Посылает-от дружинушку хоробрую Целым он ведь десяточком.
Они сошку за обжи вокруг вертят, А не могут сошки из земли выдернуть, Из омешиков земельки повытряхнуть, Бросить сошку за ракитов куст.
И тут ведь Вольга Святославович Посылает всю свою дружинушку хоробрую, Чтобы сошку из земли повыдернули, Из омешиков земельку повытряхнули, Бросили бы сошку за ракитов куст.
Они сошку за обжи вокруг вертят, А не могут сошки из земли повыдернуть, Из омешиков земельки повытряхнуть, Бросить сошку за ракитов куст.
Тут оратай-оратаюшко На своей ли кобыле соловенькой Приехал ко сошке кленовенькой.
Он брал-то ведь сошку одной рукой, Сошку из земли он повыдернул, Из омешиков земельку повытряхнул, Бросил сошку за ракитов куст.
А тут сели на добрых коней, поехали, Как хвост-то у ней расстилается, А грива-то у ней да завивается.
У оратая кобыла ступью пошла, А Вольгин конь да ведь поскакивает.
У оратая кобыла грудью пошла, А Вольгин конь да оставается.
Тут Вольга стал да он покрикивать, Колпаком он стал да ведь помахивать:
– Ты постой-ко ведь, оратай-оратаюшко!
Кабы этая кобыла коньком бы была, За эту кобылу пятьсот бы дали.
Тут проговорил оратай-оратаюшко:
– Ай же глупый ты, Вольга Святославович!
Я купил эту кобылу жеребеночком, Жеребеночком да из-под матушки, Заплатил за кобылу пятьсот рублей.
Кабы этая кобыла коньком бы была, За эту кобылу цены не было бы!
Тут проговорил Вольга Святославович:
– Ай же ты, оратай-оратаюшко, Как-то тебя да именем зовут, Нарекают тебя да по отечеству?– Тут проговорил оратай-оратаюшко:
– Ай же ты, Вольга Святославович!
Я как ржи-то напашу да во скирды сложу, Я во скирды сложу да домой выволочу, Домой выволочу да дома вымолочу, А я пива наварю да мужичков напою, А тут станут мужички меня похваливати:
«Молодой Микула Селянинович!.





Вавила и скоморохи

У честной вдовы да у Ненилы А у ней было чадо Вавила.
А поехал Вавилушка на ниву, Он ведь нивушку свою орати, Еще белую пшеницу засевати, Родну матушку свою хочет кормити.
А ко той вдове да ко Нениле Пришли люди к ней веселые, Веселые люди, не простые, Не простые люди – скоморохи:
– Уж ты здравствуешь, честна вдова Ненила!
У тебя где чадо да нынь Вавила?
– А уехал Вавилушка на ниву, Он ведь нивушку свою орати, Еще белую пшеницу засевати:
Родну матушку хочет кормити.
Говорят как те ведь скоморохи:
– Мы пойдем к Вавилушке на ниву, Он нейдет ли с нами скоморошить?
А пошли скоморохи к Вавилушке на ниву:
– Уж ты здравствуешь, чадо Вавила, Тебе дай бог нивушку орати, Еще белую пшеницу засевати:
Родну матушку тебе кормити.
– Вам спасибо люди веселые, Веселые люди, скоморохи; Вы куда пошли да по дороге?
– Мы пошли на инищее царство Переигрывать царя Собаку, Еще сына его да Перегуду, Еще зятя его да Пересвета, Еще дочь его да Перекрасу.
Ты пойдем, Вавила, с нами скоморошить.
Говорило тут чадо Вавила:
– Я ведь песен петь да не умею, Я в гудок играть да не горазден.– Говорил Кузьма да со Демьяном:
– Заиграй, Вавила, во гудочек, А во звончатый во переладец, А Кузьма с Демьяном припособят.
Заиграл Вавила во гудочек, А во звончатый во переладец, А Кузьма с Демьяном припособил.
У того ведь чада у Вавилы А было в руках-то понукальце, А и стало тут ведь погудальце; Еще были в руках да тут ведь вожжи, Еще стали шелковые струнки.
Еще то чадо да тут Вавила Видит: люди тут да не простые, Не простые люди-то, святые; Он походит с ними да скоморошить.
Он повел их да ведь домой же.
Еще тут честна вдова да тут Ненила Еще стала тут да их кормити.
Понесла она хлебы-то ржаные – А и стали хлебы-то пшеничны; Понесла она курицу варену – Еще курица да ведь взлетела, На печной столб села да запела.
Еще та вдова да тут Ненила Еще видит: люди не простые, Не простые люди-то, святые.
Отпустила тут Вавилу скоморошить.
А идут да скоморохи по дороге, На гумне мужик горох молотит.
– Тебе бог помочь да те, крестьянин, На бело горох да молотити!
– Вам спасибо, люди веселые, Веселые люди, скоморохи!
Вы куда пошли да по дороге?
– Мы пошли на инищее царство Переигрывать царя Собаку, Еще сына его да Перегуду, Еще зятя его да Пересвета, Еще дочь его да Перекрасу.– Говорил да тут да ведь крестьянин:
– У того царя да у Собаки А окол двора-то тын железный, А на каждой тут да на тычинке По человеческой сидит головке; А на трех ведь на тычинках Еще нету человеческих головок, Тут и вашим-то да быть головкам.
– Уж ты ой еси да ты, крестьянин!
Ты не мог ведь нам добра тут сдумать, Еще лиха нам ты не сказал бы!
Заиграй, Вавила, во гудочек, А во звончатый во переладец, А Кузьма с Демьяном припособят.
Заиграл Вавила во гудочек, А Кузьма с Демьяном приспособил – Полетели голубята-то стадами, А стадами тут да табунами; Они стали у мужика горох клевати, Он ведь стал их кичигами сшибати, Зашибал он, думал, голубяток, Зашибал да всех своих ребяток.
Говорил да тут да ведь крестьянин:
– Уж как тяжко тут да согрешил я!
Это люди шли да не простые, Не простые люди-то, святые!
А идут скоморохи по дороге, А навстречу мужик едет торговати.
– Тебе бог помочь да те, крестьянин, Ай тебе горшками торговати!
– Вам спасибо, люди веселые, Веселые люди, скоморохи!
Вы куда пошли да по дороге?
– Мы пошли на инищее царство Переигрывать царя Собаку, Еще сына его да Перегуду, Еще зятя его да Пересвета, Еще дочь его да Перекрасу.– Говорил да тот да ведь крестьянин:
– У того царя да у Собаки А окол двора да тын железный, А на каждой тут да на тычинке По человеческой сидит головке; А на трех-то ведь на тычинках Еще нету человеческих головок, Тут и вашим-то да быть головкам.
– Уж ты ой еси да ты, крестьянин!
Ты не мог нам добра ведь сдумать, Еще лиха нам ты не сказал бы!
Заиграй, Вавила, во гудочек, А во звончатый во переладец, А Кузьма с Демьяном припособят.
Заиграл Вавила во гудочек, А во звончатый во переладец, А Кузьма с Демьяном припособил – Полетели куропцы с рябами, Полетели пеструхи с чюхарями, Полетели марьюхи с косачами.
Они стали по оглоблям-то садиться, Он ведь стал их тут да бити И во свой ведь воз да класти.
Наложил он их да весь возочек, А поехал мужик да во городочек.
Становился он да во рядочек, Развязал да он да свой возочек – Полетели куропцы с рябами, Полетели пеструхи с чюхарями, Полетели марьюхи с косачами.
Посмотрел ведь во своем-то он возочке, Еще тут у него одни да черепочки.
– Ой, я тяжко тут да согрешил ведь!
Это люди шли да не простые, Не простые люди-то, святые!
А идут скоморохи по дороге, Еще красная да тут девица, А она холсты да полоскала.
– Уж ты здравствуешь, красна девица, Набело холсты да полоскати!
– Вам спасибо, люди веселые, Веселые люди, скоморохи!
Вы куда пошли да по дороге?
– Мы пошли на инищее царство Переигрывать царя Собаку, Еще сына его да Перегуду, Еще зятя его да Пересвета, Еще дочь его да Перекрасу.
Говорила красная девица:
– Пособи вам бог переиграти И того царя да вам Собаку, Еще сына его да Перегуду, Еще зятя его да Пересвета, А и дочь его да Перекрасу.
– Заиграй, Вавила, во гудочек, А во звончатый во переладец, А Кузьма с Демьяном припособят.
Заиграл Вавила во гудочек, А во звончатый во переладец, А Кузьма с Демьяном припособил, А у той у красной у девицы У ней были-то холсты-то ведь холщовы.
Еще стали-то атласны да шелковы.
Говорит как красная девица:
– Тут ведь люди шли да не простые, Не простые люди-то, святые!
А идут скоморохи по дороге, А пришли во инищее царство.
Заиграл да тут да царь Собака, Заиграл Собака во гудочек, А во звончатый во переладец – Еще стала вода да прибывати, Хочет он водой их потопити.
– Заиграй, Вавила, во гудочек, А во звончатый во переладец, А Кузьма с Демьяном припособят.
Заиграл Вавила во гудочек, А во звончатый во переладец, А Кузьма с Демьяном припособил.
И пошли быки-то тут стадами, А стадами тут да табунами, Еще стали воду упивати, Еще стала вода да убывати.
– Заиграй, Вавила, во гудочек, А во звончатый во переладец, А Кузьма с Демьяном припособят.
Заиграл Вавила во гудочек, А во звончатый во переладец, А Кузьма с Демьяном припособил.
Загорелось инищее царство И сгорело с края и до края.
Посадили тут Вавилушку на царство, Он привез ведь тут да свою матерь.





Никита Кожемяка

Около Киева проявился змей, брал он с народа поборы немалые: с каждого двора по красной девке; возьмет девку, да и съест ее.
Пришел черед идти к тому змею царской дочери. Схватил змей царевну и потащил ее к себе в берлогу, а есть ее не стал: красавица собой была, так за жену себе взял.
Полетит змей на свои промыслы, а царевну завалит бревнами, чтоб не ушла. У той царевны была собачка, увязалась с нею из дому. Напишет, бывало, царевна записочку к батюшке с матушкой, навяжет собачке на шею; а та побежит, куда надо, да и ответ еще принесет.
Вот раз царь с царицею и пишут к царевне: узнай, кто сильнее змея?
Царевна стала приветливей к своему змею, стала у него допытываться, кто его сильнее. Тот долго не говорил, да раз и проболтался, что живет в городе Киеве Кожемяка – тот и его сильнее.
Услыхала про то царевна, написала к батюшке: сыщите в городе Киеве Никиту Кожемяку да пошлите его меня из неволи выручать.
Царь, получивши такую весть, сыскал Никиту Кожемяку да сам пошел просить его, чтобы освободил его землю от лютого змея и выручил царевну.
В ту пору Никита кожи мял, держал он в руках двенадцать кож; как увидал он, что к нему пришел сам царь, задрожал со страху, руки у него затряслись – и разорвал он те двенадцать кож. Да сколько ни упрашивал царь с царицею Кожемяку, тот не пошел супротив змея.
Вот и придумали собрать пять тысяч детей малолетних, да и заставили их просить Консемяку; авось на их слезы сжалобится!
Пришли к Никите малолетние, стали со слезами просить, чтоб шел он супротив змея. Прослезился и сам Никита Кожемяка, на их слезы глядя. Взял триста пуд пеньки, насмолил смолою и весь-таки обмотался, чтобы змей не съел, да и пошел на него.
Подходит Никита к берлоге змеиной, а змей заперся и не выходит к нему.
– Выходи лучше в чистое поле, а то и берлогу размечу!-сказал Кожемяка и стал уже двери ломать.
Змей, видя беду неминучую, вышел к нему в чистое поле.
Долго ли, коротко ли бился с змеем Никита Кожемяка, только повалил змея. Тут змей стал молить Никиту:
– Не бей меня до смерти, Никита Кожемяка! Сильней нас с тобой в свете нет; разделим всю землю, весь свет поровну: ты будешь жить в одной половине, а я в другой.
– Хорошо,– сказал Кожемяка,– надо межу проложить.
Сделал Никита соху в триста пуд, запряг в нее змея, да и стал от Киева межу пропахивать; Никита провел борозду от Киева до моря Кавстрийского.
– Ну,– говорит змей,– теперь мы всю землю разделили!
– Землю разделили,– проговорил Никита,– давай море делить, а то ты скажешь, что твою воду берут.
Взъехал змей на середину моря. Никита Кожемяка убил и утопил его в море. Эта борозда и теперь видна; вышиною та борозда двух сажен. Кругом ее пашут, а борозды не трогают; а кто не' знает, от чего эта борозда,– называет ее валом.
Никита Кожемяка, сделавши святое дело, не взял за работу ничего, пошел опять кожи мять.